— Простите, но почему?
— Да просто потому, что я джентльмен, а не псевдополитик! Вот так-то!
Господин Марко Антоние Яворшек окинул меня взглядом, полным искреннего любопытства. Нельзя сказать, что он был недостаточно интеллигентен, на секунду мне даже почудилось, что в его глазах вспыхнула маленькая, чуть заметная искорка дружеского расположения. Наступила тишина. Я был склонен ожидать, что он встанет и уйдет. Но он овладел собой. Господин министр машинально протянул руку к пачке сигарет.
— Разрешите?
— Да, пожалуйста.
Я хотел предложить ему спички, но не нашел их. У господина министра спичек тоже не оказалось. Я встал и отворил дверь в смежную комнату, чтобы принести спички, — в дверях, застигнутая врасплох моим неожиданным появлением, стояла многоуважаемая госпожа Агнесса, моя дорогая жена. Спрятавшись в столовой за портьерой, она подслушивала наш разговор.
— Пардон. Прости, пожалуйста! У нас нет спичек! Распорядись, пожалуйста, чтобы нам принесли… и немного коньяку!
Я закрыл дверь и возвратился к господину министру.
Маленькое приключение с моей женой было чрезвычайно досадным, но, увы, я не располагал возможностью сделаться невидимкой или притвориться, что не заметил ее. Пожав плечами и пройдясь два-три раза по комнате, я молча подошел к креслу, Горничная, неслышно появившись в другой двери с коньяком и спичками, поставила на стол серебряный поднос, бросила на меня опасливый взгляд, полный страха и даже, более того, — ужаса, и исчезла также бесшумно, как вошла. Меня это мало тронуло, но, как ни странно, именно в этот момент до моего сознания дошло, что в последнее время прислуга смотрит на меня с выражением тревоги и сочувствия: еще бы, бедный барин сошел с ума!
К кому взывать в таком положении? К одному из семи тысяч докторов нашей универсальной медицины, права и богословия? Или к какому-нибудь чиновнику из полумиллионного отряда? Или к министру, что сидит здесь, представляя двести пятьдесят своих коллег, да еще величает себя марксистом? К бронзовым памятникам нашего города? К железнодорожникам? К типографам? Или к горничной? К моей горничной Мицике, которая считает меня сумасшедшим? К проституткам? Может быть, к священникам?
— Ваше здоровье, господин министр!
— Будьте здоровы, господин коллега!
Мы чокнулись, выпили, закурили; я наполнил рюмки, сначала господину министру, потом себе, и снова наступила тишина. Никто из нас не мог найти нужных слов.
— Пардон, господин министр, может быть, мой вопрос и не совсем деликатен, но все же я рискну спросить, не собираетесь ли вы взять на себя защиту Домачинского?
Марко Антоние Яворшек пришел в явное замешательство. Во всяком случае, темный, почти фиолетовый румянец, заливший его лицо и шею, показался мне вполне естественным, почти человеческим. Когда чувствуешь, что твоего ближнего вот-вот хватит удар, невольно проникаешься необыкновенной симпатией к новоиспеченному кандидату в покойники.
— Нет, ни в коем случае. Насколько мне известно, процесс будет вести доктор Хуго.
— Доктор Хуго-Хуго? Ну, что ж, весьма опытный адвокат! Он пользуется славой замечательного оратора.
— Да! Говорить он мастак. Опасный противник. А кому вы передадите свою защиту?
— Я буду защищаться сам! Собственно, я вообще не намерен защищаться! Я подчинюсь приговору суда и отсижу, сколько мне положено. По моим расчетам выходит этак от шести до восьми месяцев!
Испытующе-недоверчивый взгляд, который бросил на меня министр Яворшек, напомнил мне испуганные глаза нашей горничной Мицики! Этот человек смотрел на меня, сдерживая взволнованное дыхание, и глаза его выражали примерно вот что: «Ай, ай, ай, мой друг, да что же это с вами приключилось? Может, слухи, будто вы свихнулись, не так уж вздорны? И кто бы мог подозревать, что помешательство может наступить без всякого предисловия, в двадцать четыре часа?»
Наступила длинная пауза. Я поднял рюмку с коньяком и, приветствуя господина министра жестом, молча выпил и поставил рюмку вслед за ним на серебряный поднос. И снова налил из графина сначала ему, потом себе.
— Благодарю вас, доктор, не могу больше. — Господин министр, учтиво дотронувшись пальцем до горлышка графина, отклонил мою попытку соблюсти до конца китайский этикет твердо усвоенного мной гостеприимства и встал; посмотрев на меня глубоким, мягким и дружелюбным взглядом, министр придвинулся совсем близко, прикоснувшись ко мне своим суконным костюмом, и обдал теплым дыханием, пахнувшим коньяком, дымом и пивом. Наверное, выпил не меньше трех кружек, подумал я про себя и, окруженный пивными парами, исходившими от его министерских губ, слегка отклонился вправо, чтобы избежать душистой струи, и тоже поднялся. Мы постояли так несколько секунд лицом к лицу, затем он дружелюбно нагнулся ко мне и взял за обе руки, словно ребенка. Руки этого полнокровного человека были горячими и немного влажными. Он ласково провел по моим рукам до самых локтей, а потом обнял за плечи, по всей вероятности, повинуясь приливу внезапной нежности.