— Я полагаю, славные судьи, что среди многих тысяч людей, которым выпало счастье трудиться плечом к плечу с этим наставником и старшим товарищем, столь же добросовестным, сколь и неутомимым, верным сыном нашего отечества, загорцем, загребчанином, хорватом, славянином, югославом, всеславянином, наконец, истинным европейцем, которого — да будет и это известно суду, — иноземные власти отстранили в свое время от государственной службы из-за его патриотических взглядов, высказанных открыто и смело, — среди тех, кто наслаждался, я повторяю, близким общением с этим достойным господином, известным далеко за пределами родины в качестве инициатора блестящих начинаний, вряд ли найдется хоть один человек, в чудовищном заблуждении способный поверить ужасной лжи, будто Домачинский способен преступно угрожать револьвером беззащитным гостям!
— В доме господина генерального директора, необыкновенно радушного и гостеприимного хозяина, побывали многие тысячи представителей нашего общества и все они неизменно встречали там раскрытые объятия и щедро уставленные столы; у этих столов кормятся, благословляя своего благодетеля, тысячи семейств; хлебосольство Домачинского является гордостью всего нашего народа, и я хотел бы, чтобы мне указали нечестивца, которому совесть позволит назвать его преступником, злодеем и убийцей!
— И за что? Увы, славные судьи, мы вынуждены поставить этот логический вопрос, чтобы иметь возможность тщательно ознакомиться со всеми обстоятельствами разбираемого дела, что принуждает нас возвратиться к весьма печальному эпизоду из давнего историко-политического прошлого нашей страны, к эпизоду, который лучше всего было бы предать забвению!
— Итак, славные судьи, почему роковой ночью двадцать лет тому назад мой подзащитный разрядил револьвер, стреляя в грабителей? Господа, так как этот трагический и печальный факт является единственной причиной, заставившей нас рассматривать злостные инсинуации обвиняемого по статье 298 кодекса законов, я считаю своим долгом довести до сведения суда особые обстоятельства, при которых разыгралась трагедия, и напомнить о той страшной панике и анархии, которые охватили страну в восемнадцатом году, когда разгул беззакония, грабежи и разбой со стороны вооруженных преступников достигли такого предела, что угрожали не только частной собственности, но и самой жизни, которую каждый защищал, как умел и мог.
— Известно, что параграф 24 Уголовного кодекса признает акт вынужденной обороны не противозаконным действием! Юридические уложения гуманно признают за каждым гражданином право защищаться от нападения! Таким образом, совершенно естественно для нас было бы разрешить вопрос: перешел ли мой подзащитный границы дозволенного законом, когда пасмурной осенней ночью, осыпанный градом пуль, отражая яростное нападение, он произвел выстрелы по замаскированным и вооруженным до зубов грабителям? Славные судьи, апеллируя к вашей памяти, я хотел бы получить ответ на вопрос: существовала ли в те дни мрачной анархии хоть минимальная гарантия общественного порядка и была ли обеспечена организованная защита имущества?
— Господа судьи, я беру на себя смелость утверждать, что в хаосе катастрофы, постигшей страну, когда объятая звериной яростью чернь, подхваченная мутной волной революционного бунта, оскверняла и разрушала все, что попадалось ей под руки, и проливала потоки невинной крови, многострадальная наша родина взывала к совести каждого гражданина: ты должен позаботиться о восстановлении мира и порядка на своей земле! И тот из наших соотечественников, кто своими руками подавлял гнусный бунт, заслуживает по всем существующим нормам морали высокого звания защитника народа и отечества! Славные судьи! Я позволю себе заявить, что, если бы в те смутные времена социального разброда и народного возмущения нам посчастливилось иметь десяток людей, подобных Домачинскому, слепая анархия тех памятных дней не привела бы нас к той разверзнувшейся пропасти, на краю которой мы оказались в тысяча девятьсот восемнадцатом году! Я спрашиваю: какая логика и какая мораль смеет допустить, чтобы на наших глазах публично плевали в лицо герою, который с оружием в руках боролся за народные и социальные идеалы во времена невиданного разброда, когда утонченные интеллигенты, в самообольщении величающие себя передовой частью общества, храпели в непробудном сне, чем, впрочем, они продолжают заниматься и теперь, с поистине невозмутимым хладнокровием наблюдая, как морально неустойчивые личности, вроде обвиняемого, недостойно поддавшись аффектации, устраивают нервные истерики (гром аплодисментов в зале)!