— Я был возмущен тоном, каким Домачинский говорил об убийстве! Естественно, я был возмущен и его угрозой пристрелить меня. То, что рассматривается здесь как клевета, на самом деле — истинная правда! Домачинский действительно вытащил револьвер…
— Это еще не доказано! Где доказательства?
— Но что мне доказывать? Каждый, кто был тогда на ужине, видел револьвер…
— Неправда! Револьвера никто не видел! Это был серебряный портсигар… Очевидно, вы были сильно пьяны и приняли портсигар за оружие…
В зале раздался смех. Признаюсь, этот взрыв веселья на мгновение вывел меня из равновесия.
— Я не придаю значения дурацкому хохоту за моей спиной и готов поклясться головой, что а руках у Домачинского был не портсигар, а револьвер!
— Ого-го, — послышались возгласы в публике. Несомненно, это был знак негодования, вызванного моим замечанием по поводу дурацкого хохота.
— Не вступайте в пререкания с публикой! Это не входит в ваши обязанности. Держитесь предмета, — одернул меня доктор Атила Ругвай. Его явно пристрастное замечание еще больше взвинтило меня.
— Да, ко вы, господин Ругвай, должны были бы унять идиотский смех за моей спиной! Почтенные сливки общества, вполне заслуживающие названия сброда, развеселило убийство четырех человек, они огорчены, что пятый остался жив! Ничего себе порядки, при которых убийца называет револьвер портсигаром…
— Я запрещаю вам продолжать в подобном тоне! Понятно? Порядки оставьте на попечение суда! Держитесь существа дела!
— Существо дела — оскорбление и само понятие оскорбления! Первое, что предписывает закон суду, — определить в процессе разумной судебной практики, было ли нанесено оскорбление. Но укажите мне, кто в этом зале представляет собой разумную судебную практику? Уж не доктор ли Хуго-Хуго, который грязное убийство называет подвигом, прославившим человека перед народом и отечеством? Не эти ли господа, сей «глас господень», что сидят за моей спиной и потешаются, когда револьвер называют оружием, а не портсигаром! Или, может быть, господин доктор Атила Ругвай, представляющий здесь Правду, неподкупную слепую богиню, господин доктор, не пропустивший ни одного случая, чтобы показать пристрастное отношение к истцу…
— Занесите последние слова обвиняемого в протокол, — обратился доктор Атила Ругвай к секретарю, указывая пальцем на бумаги, как истый чиновник, диктующий при помощи перста и преисполненный сознанием важности своей миссии. «Господин Ругвай, представляющий здесь Правду и не пропустивший ни одного случая, чтобы показать пристрастное отношение к истцу…»
— Пристрастное отношение к истцу… — словно эхо, повторял за Ругваем секретарь, высунув язык сквозь щербину передних гнилых зубов; он напоминал мне тупого ученика, что пишет диктант, повторяя слова вслед за учителем.