Пришла осень, а когда я впервые опустился на соломенный тюремный тюфяк, кишащий клопами, звенели апрельские дожди… Апрель, май, июнь, июль, август — пятый месяц прозябаю я в этой смрадной камере, и до двадцать второго ноября осталось еще ровно восемьдесят шесть дней. Я получил восемь месяцев заключения за море злостной клеветы, но, должен сознаться, заключительный акт спектакля был гораздо менее эффектен, чем первые. Вместо Атилы Ругвая за зеленым сукном восседал вполне приличный на вид, прилизанный господин; доктора Хуго-Хуго заменил Аурел Германский, тоже приличный и прилизанный; томительно длинное заседание не разнообразилось ни единым инцидентом, бесславно завершившись поражением обвиняемого, которого поспешили препроводить в тюрьму. Проявляя полное равнодушие к своей судьбе, я отвечал на вопросы скупыми «да» и «нет»; Германский вел дело подчеркнуто формально, свидетели лицемерно волновались и, заняв диаметрально противоположные позиции, давали путаные показания. Один категорически утверждал, что Домачинский не вынимал револьвера, но сделал это первым я, другие уверяли, что положительно ничего не могут припомнить. Сами понимаете: вино, осмотрительность, нервы, особые обстоятельства, общественные отношения, правдолюбие, достоинство, репутация, симпатии и антипатии — все, абсолютно все играло роль. Предмет, который сверкнул в моих руках и показался некоторым гостям револьвером, скорее всего был портсигаром, с другой стороны, по мнению свидетелей, я, по-видимому, ошибочно принял блестящий предмет, который вытащил из кармана Домачинский, за оружие, а это был всего-навсего безобидный портсигар. Словом, налицо неверные показания и истца, и ответчика. Свидетель, на которого я возлагал наибольшие надежды, министр Кробатин, в суд не явился. Сказавшись больным бронхитом в тяжелой форме, что подтверждалось медицинской справкой, Кробатин прислал на процесс своего адвоката. Доктор Ото-Ото зачитал письмо министра, подтверждающее мои показания: Кробатин собственными глазами читал документ, из которого недвусмысленно явствует, что Домачинский состоял на секретной службе в сараевской полиции в четырнадцатом году, и предлагал мне использовать эти ценные бумаги на процессе, однако я отклонил предложение, мотивируя свой отказ «полным равнодушием к делу». Особо подчеркнув, что на основании упомянутого документа я был вправе «вменить в вину Домачинскому его секретную службу в системе сараевской полиции», министр Кробатин выражал сожаление по поводу того, что в настоящее время лишен возможности внести какую-либо ясность в процесс, ибо бумаги возвращены им в секретный отдел. Если суд будет настаивать, Кробатин может указать чиновника, который в свое время снимал фотокопию с этого документа. Что касается второй части информации, полученной мной от Кробатина, который сообщил мне, что Домачинский, уличенный в растрате, был снят с должности главы общины, министр относил ее к вздорным слухам, не подтвержденным фактами. Домачинский действительно был отстранен от поста руководителя общины, но тому минуло более сорока лет, и министр смутно припоминает, что причина увольнения заключалась не в растрате, а в бухгалтерской ошибке. Недостающая разница (сущий пустяк!) была немедленно погашена, и конфликт уладился в соответствии с Гражданским кодексом к удовольствию обеих сторон.