Впервые я испытал на собственной шкуре действие артиллерийского огня ранней весной… Звонко журчал ручей, весело лаяли псы, шипел красный уголь, выброшенный из топки паровоза прямо на талый снег… В желобах стучали капли воды, вдали, над блестящими рельсами, над волнами пахоты, покрытой толстым слоем мокрого сверкающего снега, поднимался бледно-голубой туман лесных массивов. Но мирный весенний полдень в одну секунду безжалостно смяла кровавая черная конская бойня; в тихий, размеренный быт провинциальной станции, где деловито стучат телеграфные аппараты, а сквозь открытую дверь в прокуренную комнату льются потоки весеннего солнца, озаряющего теплым светом часть стены под застрехой, синие рельсы и пастельное небо марта, вдруг ворвалось пламя, извергнутое огненно-черным, как деготь, жерлом смерти. Охваченные паникой люди бросились запрягать лошадей в орудия; из открытых дверей вагонов доносился грохот подков, а маленький взъерошенный воробей на проводе замер на минуту, будто загипнотизированный, и, в ужасе зачирикав, молнией взмыл в облака, поразив меня сумасшедшей скоростью полета. Маленький клубочек перьев возмущенно зачирикал и пропал, а люди, жалкие люди, затерявшись среди конских трупов, от которых расходились по снегу черные лужи крови, среди руин маленькой станции, объятой пожаром, и исковерканных вагонов, беспомощно слушали гибельную увертюру к той огромной симфонии, которую не принято описывать пространно, ибо она принадлежит к разряду «естественных» явлений природы, вроде грома, дождя и землетрясения, представляющих смертельную опасность для человека, привыкшего, однако, безропотно сносить их, по временам лишь сокрушенно вздыхая: гм-да, война есть война, ничего не поделаешь. Гром, — конечно, гром, а дождь — дождь! И землетрясение, что вы хотите, — это землетрясение! Вот так-то! Идем дальше! Кто смел, тот и съел. Борьба за существование! А у нас сегодня на обед оладьи! Зверинец — вот самое мудрое изобретение в мире!
Да здравствует война!
Война чем-то неуловимо напоминает бродячий цирк. Дав несколько представлений в глухой провинции, война совершает затем весьма доходное турне по свету, как бы сообразуясь с определенным планом. Что-то роднит войну и с фабрикой; быть может, это впечатление создают липкие от масла лафеты, почерневшие от порохового нагара пулеметы, жерла пушек, прожекторы — масса закопченных, сваленных в груду механизмов; и в этом сложнейшем оборудовании, беспорядочно сваленном в яму, копаются черные от грязи люди, похожие на верстальщиков из подвальной типографии.
Война гарантирует человеку продранные сапоги, мокрые ноги, разлезающиеся от сырости гамаши, подкожные нарывы и, конечно, черные ногти — уж тут не до изысканного вкуса. Фотографии, что засунуты за доски, которыми обшиты траншеи, изображают некрасивых жен и порнографические сцены: в качестве единственного чтива вам предлагают бульварные романы, парикмахеры орудуют прямо под дождем, из каких-то канав вечно откачивают желтую, зловонную воду, соломенные подстилки гниют от сырости в траншеях, где люди спят без всякой защиты от дождя. Долгие века человечество ведет отчаянную борьбу с дождем — даром мудрого господа бога, и в этой борьбе заключается глубочайший смысл цивилизации. В мирное время люди прячутся от благословенных осадков под крышами, зонтами, навесами и плащами, норовя в ненастье отсидеться в теплом доме, а, если нужда и заставляет кого высунуть нос на улицу, он делает это, не иначе как закутавшись в хитроумные приспособления из сукна, брезента и резины. На войне же дождь всегда застает нас врасплох; здесь мы лишены не только крыши и печки, но даже милых выдумок менее капитального характера. Фронтовик, невзирая на ливень, киснет под открытым небом без зонта, дрожит от лихорадки, холода, голода и промозглой сырости. На войне солдата, как больную бездомную кошку, преследует беспощадный, уныло-однообразный дождь, посылающий на его голову бесчисленное множество капель. И, так же как дождь, на фронте непременны кровавое прокисшее рубище, опрокинутые на путях составы поездов, свалившиеся в грязь и выставляющие напоказ разбитые матовые стекла уборных; зарывшись трубой в землю, паровозы задрали вверх колеса, словно дохлые клячи ноги, а дождь сыплет и сыплет на них под тихий аккомпанемент далеких пушечных залпов и навязчивое жужжание телефонов: «Алло, алло, срочно прошу обер-лейтенанта Шварца из паровозного депо»…