Поезд тронулся, и передо мной замелькали освещенные квадраты окон, в бесконечном ряду которых выделялись матовые стекла уборных, этого великого изобретения современной цивилизации, распространившегося по земному шару во всех направлениях и утешающего бесхитростным комфортом даже тех страдальцев, которые едут на похороны…
Поезд унесся вдаль, исчезли красные огоньки и освещенные окна уборных, военный оркестр замолк, старушка мать, аккуратно положив намокший, обшитый черными нитками платок в ридикюль, ушла, а я все стоял, впившись глазами в рельсы. Служители в черной форме стали выбрасывать из почтового вагона пакеты… Не знаю почему, но в тот момент мне доставляло удовольствие наблюдать за тем ожесточением, с каким они швыряли в тележки ни в чем не повинные связки писем, пиная ногами неудачников, упавших на перрон, и заталкивая их обратно с таким остервенением, будто мертвые вещи были их заклятыми врагами. Постепенно я приходил в себя. По перрону двигалась группа дровосеков и сплавщиков, по-видимому словаков, с длинными пилами и баграми; нестройно позвякивая саблями и шпорами, пробежали растерянные солдаты, с трудом тащившие свою поклажу. Протопали неуклюжие потные кавалеристы; и тут только я с изумлением заметил, что солдаты, нагруженные скатками и рюкзаками, проходя мимо меня, нелепо взмахивают руками, прикасаясь к фуражкам. «Да, ведь я офицер, — пронеслось в голове, — и все они по уставу обязаны отдавать мне честь». Под застекленный свод вокзала влетел скорый поезд из Татр, и из него высыпала толпа красивых, свежих женщин. Все выдавало в них представительниц высшего общества: и лица, овеянные горными ветрами, загоревшие под лучами альпийского солнца, позолотившего их так, будто прекрасные путешественницы побывали на Сомали, и объемистый багаж, и отменные господа, пришедшие встречать своих жен, — прославленные вояки из тех, что сражаются на плацдарме между тремя будапештскими кафе в непосредственной близости Оперы. А по другую сторону Татр, уткнувшись лицами в землю, валяются трупы, груды трупов… Девочка умерла… Ванда уехала на похороны, она не вернется больше… Будто в полусне, я вышел из вокзала, машинально сел в фиакр и очутился в зоологическом саду. Благотворительный вечер в пользу фронта был в разгаре (кучер, видимо, решил, что мое место здесь, и по собственной инициативе доставил в сад), в красных лучах взрывающихся ракет дремали на одной ноге невозмутимые фламинго, а я большими глотками отхлебывал густое, как венозная кровь, вино. Загнанный в проклятый зверинец, в бетонированный птичник с глупыми фламинго, я был охвачен бешеной яростью и напился до потери сознания, чтобы не кончить счеты с жизнью, чтобы не заорать во все горло, чтобы не разрядить пистолет в толпу военных благотворителей и изысканных дам и хоть этой отчаянной выходкой взорвать пустоту, которая леденила мне душу.
Утром следующего дня я проснулся в трактире, в маленьком селе, что раскинулось где-то между Сзолноком и Дебреценом возле железной дороги, идущей в Мункац. Сквозь винный угар я смутно припоминал, что накануне ночью в купе второго класса меня донимали клопы. Одни пассажиры пытались преследовать паразитов, укрывшихся в замызганных вельветовых подушках, другие говорили об итальянских апельсинах. И по сей день я не знаю, как попал в этот поезд. Я очнулся, когда под ритмический перестук колес, гулко разносившийся в утреннем воздухе, мы мчались через влажные от росы рощи; в узком коридоре, прислонившись спиной к стене, стоял офицер, его мотало из стороны в сторону в такт ходу поезда, и в оконном стекле отражалось бледное лицо с папиросой, прилипшей к нижней губе. Офицера тошнило. Мимо нас неслись темно-коричневые рощи…