Праведный человек, который достиг совершенного познания, осмысливая землю, представляет ее себе землей, и не погружается в исследование этого явления, и не считает землю«своей землей», и не испытывает привязанности к ней, а почему? Потому что просветленный постиг истину о том, что всякое наслаждение порождает страдание, что само земное бытие ограничено рождением, старостью и смертью…
Я утверждаю, что совершенный человек тогда может достичь высшего блаженства, когда в нем угасла жажда существования, когда он освободился от нее, когда он совладал с нею. Вода и огонь, воздух, природа и боги, единство и многоликость — все это представляется просветленному элементами вселенной, но, воспринимая вселенную таковой, он не углубляется в размышления о ней, он не испытывает привязанности к ней, а почему? Потому что он познал истину, что наслаждения — корень зла, что само земное существование, обусловленное фактом рождения, есть путь к старости и смерти. Поэтому достичь высшего блаженства может лишь тот, кто угасил в себе жажду жизни, освободился от нее. Просветленному исчезновение иллюзии представляется исчезновением иллюзии, но он не исследует это явление, он не думает, что это «рассеялась его иллюзия», а почему? Потому что он познал, что удовольствия и наслаждения — они же источники страданий и зла, что земное существование значит рождение, старость и смерть… Поэтому я утверждаю, что каждый совершенный человек освободился от всяких стремлений, что он погасил в себе все жизненные привязанности, вырвав их, искоренив до конца…
— Все так и должно быть, если уж говорить начистоту, как бывало твердили нам в пятьдесят третьем полку…
Верно говорит китаец: все на свете ровным счетом ничего не стоит по сравнению с нирваной! В человеческой природе так уж заведено: вылезаешь ты на свет белый, оторвавшись от матери, окровавленный, словно пес; едва у тебя прорежутся зубы — начинаются всякие ревматизмы, ну а потом, если не повесят, значит помрешь честным человеком. Мудрость-то нелегко дается. Нет, ты переболей сперва чесоткой, да на гвоздь наступи, да занозу в палец засади, пусть тебя и гусь ущипнет, и молотилка руку тебе раздробит, а тогда уж и ума наживешь. Ну а дальше что? Выстроит себе человек избу, девку в кровать положит, а чем она, эта самая девка, обернется? Одно слово — сварливая баба; и ругается и ест мужа поедом, и сосет его кровушку, ну, а люди, конечно, завидуют: «Ишь, женатый, живет хорошо». А потом окочурится — прости, господи, душу его — голубчик, а имущество, натурально, достанется жене.
А жена — что? Взять, к примеру, курицу. Ежели она подохнет ненароком, баба причитать примется, а то и в слезы ударится, ну а если мужика ее, вот меня, к примеру, из леса приволокут в кровь изрешеченного дробью, так ей что? Туда же еще и ругаться зачнет, ты, скажет, и ворюга, и бандит, и веревки-то на тебя нет!
Я чуть было жизни не лишился (лесник меня за браконьерство из ружья шуганул), а баба моя только вздохнула:
— Куда турки, туда и лысый Муйо!
А я, первым делом, не турок, а потом, слава господу, и не лысый вроде, да и звать меня вовсе не Муйо.
— Поднеси-ка лучше мне, баба, говорю, стопочку ракии для излечения. И, что бы вы думали, господин доктор, подала мне баба ракии? И не подумала!
— Тебе бы, говорит, только ракию хлестать, а про семью у тебя и думы нет вовсе. Водка мне на лекарство нужна.
Ну, я поднялся через силу, дома, конечно, все вдребезги разнес и бабу прибил… Так бог дал, и вылечился… Вот ведь истинная правда, иной раз берешь золотой, а он дерьмом обернется, а иной раз, тьфу ты, возьмешь дерьмо — ан, у тебя в руках золотой окажется.
А баба у меня, вот-те истинный крест, красавица была писаная, что перед ней твоя деревянная Мария! А уж пироги пекла — до того деревянные, что даже и цыплята их нипочем не клевали (однажды пришлось-таки мне выбросить эти проклятые пирожищи на двор). Так вот, хоть и была у меня жена раскрасавица, а уж куда как было бы лучше, если бы я ее три раза потерял, чем один раз нашел… После войны слегла она, и в одночасье ее не стало. От испанки. Справил я ей дубовый крест (одиннадцать форинтов отдал), стою в горести над открытой могилой и зарок себе даю: форменным ослом буду, если снова посажу себе чертяку на шею! И, что бы вы думали, дорогой господин доктор, подошла масленица, а у меня уж в кровати другая баба лежит! Золотые слова сказал ваш китаец: у человека, мол, девять отверстий, но девятое глухо и слепо…
Опять же, ежели у человека, скажем, есть клеть, а в клети литровка самогона, и ежели он эту гадость выпьет, так его иначе и не называют, кроме как пьяной свиньей и сукиным сыном. А какая у мужика жисть на этом свете, уж если по совести говорить? Пусть он своей корове, как госпоже, вымя маслом смазывает, пусть волов причесывает, пусть кобылам клизмы ставит да кадит им под хвост — сам он все одно не хуже скотины лямку тянет! И, скажи, что за доля крестьянская! Золотые слова сказал ваш китаец: если ты думаешь, что литровка самогона чего-нибудь стоит, ошибаешься, дорогой! А ежели человек рассчитывает, что девка не станет сварливой бабой, в дураках останется. Но, между прочим, господин доктор, хочу я свое слово сказать: что сегодня кругом нас творится, так это чистой воды ослиный хоровод, не поймешь, где хвост, где голова! Был у нас один король с пустым рукавом… А попробуй спроси про него что-нибудь — пошлют тебя как миленького далеконько… Ну, где все это человеку в ум взять: вертится он посередке, как глина на гончарном кругу, и все тут… Уж, как бог свят, мечтать не приходится, что земля, и вода, и огонь, и звезды — одним словом, вселенная, как китаец ваш говорит, — твоя. Неровен час на бобах останешься. Кругом одна глупость, обман да война — словом, чума со всех сторон. А только наша бабка мне верно говорить изволила: если какая тварь, хоть пернатая, летающая, бегающая или ползающая зародилась на, свет божий и ходит по нему, переваливаясь с боку на бок, словно утка, значит написано ей на роду подохнуть в один прекрасный день… Конец все равно один: прилетят псы с кровавыми глазищами да со стеклянной пастью и пожрут все как есть.