Господа так и вытряхивают из человека всю душу, какая есть, угнетают его и бьют, а разные там подлецы брешут, будто все в наилучшем порядке находится и идет себе, как в параграфах прописано! А кто, мол, сумлевается, так тот дрянь и его повесить надо! И до чего мы так-то докатимся? Очень справедливо моя покойная бабка говорить изволила: дескать, раскаленное на вас железо с неба, словно дождь, литься будет, голубчики, а уж церкви, ну, так по воздуху сами и полетят, не хуже искр на ветру, и горы туда же, так у нее выходило, огонь и дым изрыгать зачнут, а уж трупы смердеть будут, сил нету! А кругом издохшие ослы, собаки и волы валяться будут. И что бы вы думали? Ну в точности все сбылось, как моя бабка предсказывать изволила. Сидел я, это, в окопе, а снаряды как пошли бить по глине, так тут кто спал, — только за селезенку схватился и отошел на тот свет! Шум поднялся, уж это факт, да только из грязи вовек не выйдет колбаса! Зачался в окопах сущий ад: тут помирают, свист, грохот, а ты знай сиди молчком и взвыть-то по-человечески не моги, поскольку у тебя на рожу намордник напялен! И что может мужик, кроме как оставить в этой самой господской траншее кишки на память? Испорченная почка тоже размякнет, но на этом кровавом завтраке, что преподнесли нам для первого угощения, никому и дела не было, трус ты или нет, мочишься ты под себя или нет. Вперед, мол, давай, форверц, штурм, ура, ура! И бей по чем попало… Угодил мужик, как кур во щи, в эту самую атаку, в штурм, будь он неладен, а уж из рядов ни-ни, ни шагу! А теперь и спрашивается: какая выгода нашему брату от всей этой бойни? Прощения прошу, господин доктор, а только выгода фиговая! Как это китаец золотые сказал слова по-своему, по-ученому: «Развеялись, мол иллюзии!» Эх, до чего ж правильно китаец все подметил: дескать, «победителя над победителями» нечего принимать как есть, потому что он только снаружи «победителем над победителями» выглядит, а под кожей у него такая же кровь течет, как у нас! Снаружи мило, а внутри гнило. Эх, до чего умен! Рассуди-ка своим умом, ведь любой шкуродер в фельдфебели может выбиться, за этим дело не станет, стоит только по вороту тесемочки нашить да три звездочки! А я так скажу: ежели нашего брата, голодранца, приодеть во всякие мундиры, золотом шитые, да саблю длинную, что твой хвост, нацепить — за милую душу сойдет и за генерала…
Вспоминается мне этот, четырнадцатый год. Ну и свалка была, доложу я вам, вроде комариного гнезда, вроде овса в зобе. Поглядел я на все это и решил, братец: с быком лепешки есть — не пойдет, и вода в сапогах — дело неприятное; нет, здесь особенно не разживешься. А пошлют в марш, кровавую польку на вражьих полях отплясывать, — так умней всего в таком разе на ухо туговатым быть да вперед не рваться, все одно всех сливок не соберешь! Ну и, конечно, думал я это все про себя и ни гу-гу, будто в рот воды набрал. Как зачнут ребята бога со святыми угодниками поносить последними словами, я — в сторонку и помалкиваю, а сам думаю: «Прав был мой батя, когда поучал меня: в церкви, мол, поаккуратнее воздух портить приходится…» Недаром говорится: сука замерзнет, а пес стерпит. Ну и, уж конечно, где скотина, там и скотство, как же иначе? И не чаял я в этакую заваруху попасть, но судьба, видно, моя такая. А только, хочу я вам сказать, обидно становится на начальство. Известно, от ветра за плетень не укроешься, не то что от пуль, гранат, да шрапнели, пушек, да пулеметов. А тут приказ нам вышел, команда: прячься за плетень, черт полосатый, и точка. Случилось все это в селе, как бишь его, Очай. Так вот, в этом самом проклятом Очае, леший бы его побрал, и остался я лежать, потому как меня вдоль и поперек прострочило, как портки на зингеровской швейной машинке. Ну а потом сволокли меня всего издырявленного и бросили в лазарет. И пролежал я там, стало быть, как на отдыхе, до самой святой Троицы.