Я давно понял, что генеральская память коротка. И видать, не удержится генеральский топор на топорище.
Был у нас командир полка — болтун, каких свет не видал. Уж если задумает что сказать перед строем, вертится, словно кот при нужде, когда у него запор. Сперва мы три дня крышу над трибуной строили, потом привезли воз сена на эту трибуну, будто в курятник, потом вскочил он наверх и начал:
— Ребята, в библии сказано: «Не хлебом единым жив человек, но и словом господним»…
Поняли мы, на что он намекает: хлеба, мол, не ждите! И ведь, подлец, угадал — хлеба мы так больше и не получили… Покойный Стипа, мой дружок, да простит господь грехи его, много болтал всякого вздора — не поймешь, где хвост, где голова. А все же и он правильное слово сказал, которое останется на веки вечные, пока могила последнего мужика травой не зарастет: «Война, ребята, сказал он, — это великая школа!» Уж это точно. Я эту школу четыре года проходил и выучил досконально все как есть, а теперь такой у меня диплом имеется — не хуже любого ученого доктора. Война — та же водка. Ежели немного хватишь — ничего, сойдет, ну а когда из тебя осла с длинными ушами норовят сделать, да голову прострелить, да кости переломать, и в таком виде вон вышвырнуть, поддав ногой в то место, которое и царь в нужнике голым показывает, — это уж, извиняюсь, не война, а сплошное свинство. Это уж одна срамота, за которую тебе и платить не платят. Случилась с нами такая история на Дрине… Пришли мы на Дрину с барабанами и трубами, с нами опять же артиллеристы, саперы, пулеметчики, мотоциклы, пехота — мы то есть, честь по чести обмундированы, и компасы у всех, и винтовки новые, и рюкзаки, и набор «мелких вещиц»: тут и щетка для зубов, и мазь для пуговиц, тут и перец, и соль, чтобы жратву приправить (а только варить нам все равно по уставу не положено, дескать, за тебя повар сварит, а ты знай жри, ну а поварам-то варить не в чем было, потому как походные кухни в грязи застряли). Так мы ничего и не приправляли, потому, ежели у тебя и найдется банка консервов, все равно есть не смей, раз приказа обедать не было. Попробуй проглоти кусок — расстреляют, как собаку. О хлебе мы и не мечтали, заместо хлеба выдавали нам вяленую рыбу! Но, скажите на милость, нешто со щеткой для зубов повоюешь? Влопались мы на Дрине так, что позабыли, откуда пришли. И что бы вы думали, нам после отступления сказали? Двигаемся, мол, назад по генеральскому плану, потому что должны мясные консервы обратно доставить. Вот уж это точно, мясные консервы остались целехоньки!.. И кто нас назад погнал, скажите на милость? А все они, эти самые комите. А у них, между прочим, ни зубных щеток, ни мази для пуговиц, ничего не было! Да что там щетки, им даже «мелкие вещицы»-то не положены были. Ну скажите сами, какой прок с генерала, что солдата воблой кормит? На что нам перец и соль, ежели жрать не положено? А главное, мы знать не знали, в кого стрелять надо и зачем. Думаете, у комите саперы были или, скажем, полковые попы? Или телефоны? Или понтоны? Как бы не так. Отрежет себе комите ломоть сала и давай его лопать, а полевая кухня его вовсе не касается и зубная щетка тоже. Положит он в карман гранату да, наевшись, как шарахнет нас — мы и дали тягу с Дрины, так что не чаяли, где и остановимся. Провалиться на месте, если я вру, господин доктор…