Я снял шляпу, и, не проронив ни слова, поклонился Сарданапалу, бизону и анархо-индивидуалистическому поклоннику свободного стихосложения, и пошел своей дорогой. Кто бы мог предполагать, что моя звезда предрекла мне попасть в число «социалистов» по милости сторонника графа Куэна?
Прежде я проявлял необычайную терпимость к людям, но постепенно утратил это ценное качество. Я выбирал себе друзей, движимый чувством простой человеческой симпатии, и не придавал значения, например, половым извращениям, которым предавались некоторые мои приятели — после выхода из тюрьмы мне стали физически невыносимы развратники, не в меру озабоченные чужими делами.
— Валяйте, братцы, к черту! Ловите мальчишек для своих развлечений, а меня и Домачинского оставьте в покое! Не вашего ума дело! Это вас не касается! Тем более что вся моя история не имеет никакого отношения к проституции.
Одному богатому ничтожеству из числа моих старых друзей, за двадцать лет нашего знакомства ни разу не пригласившему меня отужинать, несмотря на то что сам он был у меня в гостях по меньшей мере пятьдесят раз, я заявил, что долг джентльмена — рассчитаться за угощение и, во всяком случае, волноваться в связи с этим вопросом, а не тем, «напакостил я в своем гнезде или нет, и если да, то нормальное ли это явление»…
— Постойте, постойте! Прошу прощения! Вы просто, очевидно, изволили запамятовать о приятном времени, проведенном со мной в Венском ресторане «La Boule Blanche». После этого вы не имеете права предъявлять мне ни малейшей претензии. Пардон! И, кроме того, разве я не посылал на пасху коробки конфет вашим девочкам?
И верно… Совершенно вылетело из головы. Он абсолютно прав. Одиннадцать-двенадцать лет тому назад, встретив меня на Кертнерштрассе, он пригласил меня в ресторан, и, надо отдать ему должное, обед был вполне приличный. И конфеты посылал. Именно на пасху! Лет семь тому назад. Точно. Шоколад. Дочкам. А вот я действительно оставил в своем гнезде весьма и весьма подозрительный след, вполне достойный морально неполноценного субъекта.
Одной прелестной даме, доведшей до моего сведения, что мои дети произведены на свет не мной, а другим мужчиной, с которым моя жена на глазах у всего города обманывала меня в течение многих лет, я сказал, что она недостойна носить имя профессиональной проститутки, ибо пала гораздо ниже, и выгнал ее из-за столика. Не так давно мне пришлось вести бракоразводный процесс этой дамы, и я имел счастье во всех подробностях познакомиться с тайными пружинами ее многочисленных и разнообразных связей, о которых лучше молчать. Эта особа сомнительного поведения была одной из первых среди тех, кто поднял завесу моего алькова и выставил на всеобщее обозрение достойного сожаления рогоносца, утратившего контроль над своими нервами, который, срывая досаду, оплевывал ни в чем не повинных людей.
После того как я дал по морде провокатору Дисдар-Барьяктаровичу, учинив над ним расправу во время ревю в переполненном кафе, по городу поползли настойчивые слухи о моей неуравновешенности. За первой стычкой последовала вторая; когда же я закатил оплеуху господину Любичичу, чуть было не лишившись глаза, уважение моих сограждан, окончательно пришедших к выводу, что без смирительной рубашки со мной ничего не поделаешь, было навеки потеряно для меня.
Но, ей же богу, я не был сумасшедшим! Я действовал в точном соответствии с обстоятельствами, в которые был поставлен и разрядить которые способна только оплеуха, и смело берусь утверждать, что непреклонные моралисты, осудившие непристойное поведение безумца, затевающего драки в общественных местах, просто лишены воображения. Двадцать миллионов убитых не трогают их душевных струн, а две оплеухи в кафе во время ревю представляются им неопровержимым доказательством сумасшествия.