В действительности же гарантия «светлого» будущего нашей молодой промышленности — не что иное, как торговля туманом. Наладив сотрудничество с промышленными предприятиями других стран, несомненно стоящих на пороге такого же светлого будущего, наши дельцы, в восторге от расширения ассортимента экспорта, включающего и ночные горшки прославленного Домачинского, беззаботно лакают шампанское, шпионы ратуют за укрепление дружбы между странами, а господа домачинские, руки которых обагрены кровью, воспевают любовь и гармонию в деловых международных отношениях. Обманщики проповедуют веру в честность; на базе военной разрухи вырастает молодая промышленность, беременная новыми войнами; неразминированные поля служат местом банкетов в честь «безоблачного будущего», во имя которого подписывают соглашения и заключают торговые сделки, опираясь на просроченные векселя. Прославляя достигнутое единство взглядов, возрождающаяся национальная промышленность разных стран неудержимо стремится к барышам и лихорадочно готовится к уничтожению только что приобретенных друзей. Цель одна — увеличить основной капитал; ради этого воздвигаются города, пишутся книги, поджигаются континенты, взлетают на воздух предприятия, векселя которых настал срок погашать. Принудительное взыскание совершается на полях войны, и миллионы тех, чьими вооруженными руками проводится эта операция, мокнут под дождем, прячась от пуль за бруствером, — так уж повелось в веках. Домачинский снисходит до убийств собственной рукой только тогда, когда на него нападают «плебейские свиньи» Валенты. На войну же он отправляет специально обученных людей, а, чтобы оправдать массовое убийство, в научных проповедях Майлендеров доказывается громогласно, что международная бойня, затеянная Домачинским при помощи Кардосси, есть не что иное, как хирургическая операция, омолаживающая организм национальной промышленности, которой угрожала страшная гибель, т. е. «безоблачное будущее» конкурента. Но вопреки философской мудрости Майлендеров жестокие факты, или, выражаясь языком инженера Синека, «практика», свидетельствуют о том, что происходит не что иное, как убийство. Уничтожая друг друга, люди оскорбляют само понятие человечности. Убили человека. Убили ночью, в темноте и бросили, как ненужную вещь, на винограднике. Остался прах! И хотя те, кто покусились на высокое имя человека, пользуются услугами придворных скульпторов, воздвигающих памятники, философов, со знанием дела оправдывающих убийство, как политическую хирургию, издают газеты, искажающие историю ради прибыли, и хотя им посвящаются великолепно изданные монографии, напечатанные на атласной голландской бумаге в четыре краски (смотри книгу Лантоша о Домачинском «Жизнь одного магната»), и в угоду им на выбор предоставлены целые полчища сверхъестественных «мировоззрений», — за шумом новых побед, за вспышками фейерверков на великосветских банкетах, за колокольным звоном и гулом типографских машин, за гвалтом высокооплаченной глупости слышится стон человека, честь которого уязвлена, уничтожена, оскорблена… Четыре мертвеца безмолвно лежат на винограднике — двое возле лестницы, что ведет в погреб, один у беседки, а четвертый в конце виноградника, у живой изгороди. Двое возле лестницы лежат с простреленными головами… Третьему пули пробили легкое, а четвертому — жилу на шее… Четыре человека. Усыпляя укоры совести, Домачинский не называет этих убитых валентов иначе, как плебейскими свиньями и грабителями, но, несмотря на все искусство Хуго-Хуго, который красивыми фразами пытался замаскировать убийство, оно остается убийством, преступлением. И, не будь я ординарным глупцом сродни тому, что описан Шекспиром в «Гамлете»: