Отец Джиакомо, nobile di Acquaforte et san Pedro in Castello, явившийся в сопровождении свиты монахов, олицетворяющих полицейскую мощь суверенной державы, весьма учтиво, доброжелательно и, более того, сердечно выполнил свои обязанности. Не утаив от него ни единой детали из всей печальной истории, приключившейся со мной, я выразил свое глубочайшее сожаление по поводу того, что, не имея иного выхода из создавшегося положения, поддался звериному инстинкту в историческом месте, которое будит во мне целый рой благородных чувств.
Отец Джиакомо заверил меня от имени ватиканского правительства, что происшедший прискорбный случай (беспрецедентный в анналах папской державы) вынуждает его, несмотря на все уважение и сочувствие ко мне, во исполнение известной конвенции, существующей между папской державой и Итальянским Королевством, передать меня в руки карабинеров, которые дожидаются возле дверей.
Nobile di Acquaforte et san Pedro in Castello, действуя в точном соответствии с международной конвенцией, передал меня в руки карабинеров Итальянского Королевства. Карабинеры Итальянского Королевства надели на меня наручники и посадили в закрытую машину. Из районного отделения полиции я был доставлен в городское управление, которое взяло на себя труд препроводить меня до границы, где я и был сдан нашим пограничникам. Те в свою очередь передали меня полиции, полиция по требованию прокуратуры отдала меня под суд, а суд направил сомнительную личность на медицинскую экспертизу в лечебницу для душевнобольных.
XII
Среди потерпевших крушение
В эту запутанную историю я попал исключительно из-за Матко, владельца черепахи Жеральдины, моего товарища по тюрьме из сорок седьмой камеры, который отсидел семнадцать с лишним лет и теперь «вопреки своим лучшим чувствам» явился виновником моих новых бедствий, связанных с проклятой пачкой фальшивых ассигнаций.
Однажды перед рождеством Матко, который был тогда на свободе (он только что вышел из тюрьмы после пятилетнего заключения), обратился ко мне с просьбой дать ему по-дружески юридическую консультацию, а заодно взять на хранение некоторые его документы, потому что он, по всей вероятности, снова надолго исчезнет… Матко вручил мне запечатанный пакет (похоже было, что перстень с печатью был сделан из его приятельницы Жеральдины), я положил этот пакет на нижнюю полку своего сейфа и скоро совсем о нем позабыл. Под пасху фальшивомонетчики, которыми предводительствовал Матко, были раскрыты, и подмастерье Петри, делавший фотоклише, признался, что семь сотенных бумажек уже пущены в оборот, остальные полторы тысячи припрятал Матко. К чести моего тюремного товарища надо признать, что он долго выдерживал осаду, но в конце концов и эта крепость вынуждена была капитулировать, что и привело к появлению газетного сообщения о моих связях с целой организацией преступников и публикации о розыске обвиняемого, который в данный момент находится за границей. В то утро, когда пограничники передали меня полиции, в моей квартире был произведен обыск; нашли пакет фальшивых ассигнаций и, несмотря на честное признание Матко при очной ставке в том, что я понятия не имел о содержимом пакета, меня упрятали в тюрьму и подвергали всевозможным унижениям и издевательствам, пока мне не удалось добиться освобождения из-под стражи, чтобы дожидаться суда на свободе.
Матко был в отчаянии. Его нисколько не огорчала потеря огромной суммы денег, он клял себя за то, что впутал меня в историю, которая была мне нужна, по его словам, «как корове седло». Матко был настоящим рыцарем! Джентльменом! В прошлом подмастерье часовщика, Матко стал вором совсем не потому, что к этому ремеслу его влекли природные склонности. Девятнадцатилетним юношей Матко был несправедливо обвинен в краже золотых часов и заклеймен позорной кличкой вора, каковым он и стал впоследствии, ибо обстоятельства вынудили его к этому.
В жизни каждого бывает минута, когда слышно, как скрипят, делая крутой поворот, колеса его судьбы.