— Провисит та свинья всю ночь под дождем! Слово мое — в том порука, — вмешался стоящий позади Видека господин капитан Раткович. Фонарь в чьих-то руках дрогнул, и луч света упал на плащ ротного.
Лениво моросил дождик; рота стояла неподвижно и безмолвно.
Сыщик спустил Цезаря, и собака кинулась к застывшим рядам. Первые две шеренги пес обнюхал, никого не пропуская, как это делают высшие военные чины на смотрах. Затем Цезарь с лаем кинулся в середину второго взвода и пропал там, с громким повизгиванием обнюхивая тяжелые солдатские башмаки. Так он обежал всю роту, и лай его снова раздался в голове роты; потом он зарычал, всеми четырьмя лапами уперся в землю: — сделал стойку, словно охотничья собака, напавшая на след.
Сыщик хотел было уже свистнуть поощрительно, как вдруг собака с отчаянным лаем бросилась на господина капитана.
— Пошел, пошел, — закричал капитан Раткович, но Цезарь будто не слышал. Раткович почувствовал на себе мокрые лапы собаки, увидел ее оскаленные острые, хищные клыки и его охватила страшная, черная ярость, кровь ударила ему в голову. Перед всей ротой на него бросилась полицейская ищейка, словно он и есть вор. Именно на него! На него, на человека, который дает кельнерам на чай по три кроны, который на свои деньги построил парикмахерскую, на него, именно на него бросилась собака! Бросилась на глазах всей роты!
Раткович ощутил на себе четыре сотни горящих мужичьих глаз, и в каждой паре глаз, в этом маленьком окошечке домобранской души, смеялся человек: вор найден.
— Ха-ха-ха! Ты вор! Ты вор! Ты нас обирал на бритье, вот тебе награда!
Маниакальный страх перед этим грязным несмываемым пятном пронзил Ратковича, и, хотя все ему казалось глупым и легко опровержимым, жало тревоги глубоко проникло в его тело, мозг, сердце.
Вот и Кохн смотрит на него подозрительно! И даже сыщик вытаращил глаза! И Видек, и Петек, и Ягалчец — все глядят на него с удивлением!
Весь этот эпизод продолжался одну секунду. Цезаря, конечно, отогнали, сыщик огрел его (скотину проклятую!) ремнем так, что пес жалобно заскулил, а Раткович с силой пнул его сапогом. Сыщик, размахивая полуцилиндром, мямлил что-то о случаях, какие бывают в криминалистике. Получилось все очень неловко, нескладно, компрометирующе. Расследование было сорвано.
— Сожалею, господин капитан, глубоко сожалею! Если бы вы сообщили мне сразу! Глубоко сожалею! Разрешите откланяться! — машет сыщик полуцилиндром, и этот гадкий Кохн стоит рядом, и фонари чадят, и дождь все идет. Скорей домой! Одеваться…
«Белье. Гетры. Туфли. Коньяк. Затем в батальон на ужин! Ох! На прививках не присутствовал! Господи, как все отвратительно!»
Капитан Раткович плюнул и молча зашагал в дождь и темноту. Он исчез неслышно, как тень.
Домобран Рачич, тот самый, которому полковник Валленштейн надавал оплеух перед воротами батальонных казарм и которого, заподозрив в воровстве, раздели донага перед всей ротой, а затем подвесили на каштане, лежал в классе второго этажа на соломенном тюфяке. Руки его одеревенели, ссадины от веревок горели, он чувствовал себя ослабевшим до последней степени, но, промучившись некоторое время, встал и пошел на дежурство.
Рачич принадлежал к тем нашим интеллигентам, которые ставили перед собой большие задачи, но так и не нашли своего места в жизни. С наступлением всемирного потопа они были, как гнилые отбросы из канализационных труб, выброшены на поверхность и поплыли по течению. В нормальной обстановке из Рачича, может быть, и вышел бы какой-нибудь толк. А он таскался по редакциям, связался с женщиной, долгие годы мучился угрызениями совести из-за того, что она, надрываясь, шьет, чтобы прокормить себя и ребенка, и ребенок этот, Рачич и сам не знает почему, его связывает. Вся удушливая атмосфера серой, скучной и ничем не заполненной жизни, сгустившись до крайности, привела его в армию, в домобраны. Ему казалось, что он наконец нашел выход из создавшегося положения. Случилось так, что попал он в роту Ратковича.
Они были товарищами по народной школе и гимназии. Жили на одной улице в нижней части города, вместе играли: били из рогаток стекла в окнах, воровали шоколад в лавках. Потом Раткович превратился в кадета и в полной парадной форме расхаживал по пивным и закусочным, а Рачича как раз в это самое время исключили из гимназии, он впутался в какую-то политическую историю с покушением; его арестовали и начали таскать по тюрьмам. Раткович знал только, что Рачич скитается где-то по Европе и страшно бедствует. Это сообщила матери Ратковича, Габриэлле Ябланской, вдове уездного королевского судьи, мать Рачича, жена акцизного чиновника. Раткович-Ябланская имела три комнаты, рояль и буфет, а семья Рачичей ютилась в одной комнате, и первого числа каждого месяца в их дверь стучали какие-то темные личности. Долги. Опись имущества. Нужда. Болезни. Сын-неудачник. Тоска. И прежде всего именно сын-неудачник, на которого возлагалось столько надежд. Теперь надеяться больше не на что, все погибло, все потеряно. Остались лишь слезы да церковь, молитвы, кофе и слезы.