Долго прислушивался Рачич к удаляющимся шагам инвалида, голодного, пьяного и нелепого. Встреча с ним показалась ему сейчас совершенно нелепой. Хлопали двери нужников, пахло весной, доносились со станции свистки паровозов. Ночь. Канцелярии, народные школы, госпитали, казармы, города, проблемы, звезды — до чего же все это позорно нелепо!.. Неразумность мира человек выразил в скорбном символическом образе богочеловека, распятого на кресте. Призрак над призраками. Мученичество, недостойное человека. Глубина неразумности мира сразу выявляет себя, лишь только человек начинает понимать, что значит жить! Одно дело — висеть оплеванным на каштане, другое дело — плевать и вешать. Пассив и актив. Это главное! И это надо понять — немного требуется мудрости, чтобы разобраться, в каком ты лагере. Я отношусь к пассиву, теперь в этом уже нет никаких сомнений. И я прекрасно это сознаю, в чем и выражается мой интеллект. Мой плюс и минус. Я — пассив и, как таковой, погибну. Раткович, например, всегда отличался глупостью и никогда не был в состоянии понять это. Когда в детстве мы играли в солдаты, он непременно хотел быть генералом и носил шляпу с плюмажем из зеленых перьев. Мать ему смастерила такую шляпу, и он чувствовал себя генералом! А по-настоящему он и тогда был таким же ничтожеством, как и сегодня. Мертвая материя, и только. Бумажная треуголка, офицер — ничто. Мальчишкой напяливал на себя генеральский плюмаж, теперь — другой. Вот и все. А вообще черт бы побрал и этого Ратковича, и Австрию, и меня, и всех!
Кто-то с фонарем шел в казарму. Фонарь плавно покачивался, лучи его скользили то по земле, то по теням голых ободранных каштанов, то снова ползли по грязи и вдруг исчезали. Инспекция! Гольцер все-таки на посту! Он может прийти и сюда. Пароль! Пушка. Пешт. Падаль. Пула. Путина.
Тишина.
Жизнь не прекращается и ночью. Жизнь не знает покоя.
Из зарешеченного окна подвала донесся какой-то шум.
Крысы, наверно. Нет, это капрал Юркович шевелится на груде угля. Он проворонил Скомрака! Он виноват в том, что в нужнике разбита лампа.
— Это ты, Юркович? — громко спросил Рачич, наклонившись к черной дыре окна, но голос его пропал во мраке.
Рачич снова зашагал. На противоположном углу ограды он остановился и долго смотрел на сосну, освещенную светом газового фонаря. Мягкие тени дерева колебались под тихую музыку ветра на голой стене. Глухие и слепые ветви в глухой и слепой ночи.
Внизу в подвале протяжно заскрипела дверь. Это ротная буфетчица выпустила Видека. Странная женщина эта буфетчица. Несимпатичная, с большим зобом, вся в прыщах, толстая, словно отекшая, а вот поди ж ты! Разве женщин поймешь…
Никогда!..
Должно быть, поздно уже.
В городе бьют часы. Одни. Другие. Кафедральные… Святой Марко. Святой Винко. Сколько это? Половина первого или половина второго?
Через перекресток, где улицы сходятся под прямым углом, проехал, словно без кучера, экипаж.
Плывут облака, бежит время, исчезают тени. Только постовой стоит на месте и борется со сном. Ветер играет с соснами, роняя с ветвей капли. Голуби воркуют.
Неожиданно из-за угла показались черные привидения — каски, штыки, цепи. Они направились прямо в казарму. Что-то случилось!
— Стой! Кто идет?
— Патруль военной полиции! Домобрана Скомрака доставили!
— Начальник караула! — закричал Рачич в полный голос. — Начальник караула!
Заскрипели массивные, обитые железом двери для «мальчиков», блеснул свет фонаря, на пороге показался начальник караула, и толпа вооруженных людей вместе с арестованным ввалилась в помещение.
«Скомрак! До чего ж ему не везет! Почему он так кричит? Видно, Гольцер бьет его! Протокол составляет! Допрашивает парня!»
Каски ушли, но еще долго слышался их смех… Радуются, что редкую птицу поймали!
Шаги и смех замерли. Скомрака отвели в подвал, несколько раз там мигнул свет фонаря, и опять все погрузилось в тишину.
Снова набежали тучи, звезды, бродившие средь облаков, исчезли, пошел дождь. Крикнула птица. Ночь.
Совсем близко часы пробили половину.
«Я, наверно, ошибся на целый час. Сейчас, видно, только половина второго. Ночью так легко потерять чувство времени!»
Рачич широко зевнул и двинулся опять — от сосны к забору. Вверх, вниз…
Раткович долго провозился, укладывая снаряжение, пластыри, белье, зубные щетки, потом его задержали слезы матери, благородной госпожи Ябланской, вдовы уездного королевского судьи; на прощальный ужин в батальон он пришел чуть не последним.