Нелепая сутолока с утра до ночи, бессмысленное перемещение домашней утвари, вечная стряпня, таинственная уборка квартир; каждый день «убирают» идиотские комнаты, а никто, в сущности, не мог бы сказать, зачем и для кого это делается, так как «убранные» комнаты обычно пустуют, как вагоны первого класса. Женщины снуют в красных бумазейных кофтах и целыми днями выбивают нелепые, безвкусные рваные ковры, колотят камышовыми палками по креслам, тряпкам и занавескам; всюду стоит серая, густая пыль и горькие запахи средств против клопов, по-видимому бессмертных. Льют кипяток, бьют щенков, бьют посуду, и весь дом полон мусора, отбросов, грязи. Коридоры захламлены, обшарпаны, покрыты язвами обвалившейся штукатурки. Обваливаются лестницы и перила, лопаются трубы, проводят электричество, раскапывают водопроводные трубы или колодцы забитой канализации. На третьем этаже опять лопнула водопроводная труба, вода струйками бьет из стены, покрывающейся большими пятнами сырости. На четвертом этаже засорилась уборная. Забивают гвозди, отваливается, падает штукатурка и скрипит под ногами: везде беспорядок, вонь, затхлый, тяжелый полумрак. Кто-то стучит, хлопает дверьми грубо и безжалостно, будто у людей нет нервов. Бьются окна; потолок и стены покрыты трещинами от недавнего землетрясения. Казалось, безмолвной матери-земле опротивели вскочившие на ее спине ужасные гнойные нарывы — наши дома и города, — и она хочет стряхнуть с себя эту поганую болезнь. Однако нарывы только разбередились и продолжают гноиться, а бесы все так же носятся по сумасшедшему дому. Во всех углах горланят, на лестницах что-то продают, покупают, занимаются контрабандой, ростовщичеством. Какие-то неряшливые люди разносят топленое сало в грязных посудинах, бутыли с вином, сахар и муку, все торгуются и, делая запасы, волокут в дом мешки и ящики с продовольствием. И все боятся. Все люди в доме боятся. Их страх — что-то неопределенное, но можно сказать, что война проникла через барабанные перепонки до мозга и высосала глупый, филистерский покой, в котором люди гнили последние двадцать лет. Все боятся войны, пролетающей где-то над городом, боятся запаха пожарищ, который время от времени приносит ветром с далеких равнин. Никто ничего не знает. Проходят большие соединения войск, и город наполняется солдатами, потом они исчезают — уходят на поля сражений; и все это покрыто тайной. Ползут слухи об эпидемических болезнях и смерти, которая собирает обильную жатву, и люди считают, что надежнее всего в своем «родном доме» спрятать голову под подушку, накрыться одеялом, зажмуриться, как испуганная птица, и… «убирать» комнаты, переносить фуксии. Все замкнулись в своей скорлупе, и расстояния, всегда разделявшие людей, стали теперь бездонными, как пропасти. Расстояние от жилища до жилища на одном и том же этаже теперь не меньше, нежели от государства до государства. Все двери — на двойных врезных и висячих замках и, кроме того, укреплены большими гвоздями, закрыты задвижками, засовами, цепями, подперты железными ломами — на всякий случай.