Стоит Кралевич в своей комнате, а уже поздняя ночь; от генерала ушел доктор, и коляска его прогрохотала по граниту; звук колес слышится еще минуту-другую, а затем все стихает. Кралевич видит все ясно, будто смотрит на это в действительности. Все отчетливо и ясно видит Любо Кралевич, сотрудник «Хорватского слова»: свою старуху хозяйку и ее мертвого сына-драгуна, видит второй и третий этажи и всю наполняющую их боль, видит подвал и мертвую барышню в подвале. И дом, стоящий рядом с нашей грязной и кровавой клеткой, — тоже грязная и кровавая клетка, и дом, что стоит рядом с ним, — тоже грязная и кровавая клетка, и все дома во всем городе — все эти коробки, перегородки и ящики одинаково печальны и бессмысленны, — все это грязные, отвратительные клетки, и весь город — не что иное, как провинциальный зверинец, состоящий из отвратительных грязных клеток.
— Хорошо, если бы я был фанатиком; я выбежал бы в коридор и начал бы проповедовать глубокую и большую веру, веру пламенного ветра. Я бы выскочил и закричал приблизительно так: «Эй! Остановитесь, люди божьи! Зачем безумствуете, куда бежите? Разве Счастье не стоит над нашим городом? Разве над нашими клетками, над нашей кровью и над нашим безумием не стоит Голубая Тишина? Разве не стоит Солнце над нами? У нас есть право на Солнце! Все мы имеем право на ласковое и тихое солнечное тепло! Слушайте, люди, слушайте! Подует пламенный ветер и сожжет весь город, а после наступят Счастье и Голубая Тишина!»
И, вероятно, нашлись бы тысячи, которые поверили бы моим словам, что существует Голубая Тишина! И они были бы счастливы! А я? Почему я обманываю себя? Зачем лгу? Все в жизни осталось бы таким же. Ведь принцип, который подтверждается на каждом шагу, не изменился бы! Сознание, что кто-то стоит над нами, осталось бы! Какой-то страшный циник стоит над нами; он знает о наших страданиях и все-таки топчет нас. Этот высший принцип всей бездны зла отражается в каждой слезинке, в каждом ударе, в каждом преступлении.
Так размышляет Кралевич о больной действительности, а свеча на столе догорает. Думает он о доме, в котором живет, о мертвой барышне и о пламенном ветре, и лирическая картина пламенного ветра стоит перед ним, как музыкальный, но необычайно кровавый мотив, и кажется ему огненной пеленой, нависшей над окружающей действительностью. Прошлой ночью Кралевич не сомкнул глаз, и они сильно воспалены; одолевает усталость, чувствуется, как дрожит каждый нерв. Опять просочилась кровь через повязку на руке, которую недавно поранил стеклом. Рана горит, все так неприятно, мучительно и болезненно. На крыше гудят телефонные провода; гудят и гудят, а на ее конек опустилась черная птица сова и плачет.