Несколько позднее происшествие на даче генерального директора получило скандальную известность, и по городу поползли зловещие слухи, будто я выхватил из кармана браунинг, что уже приехав на ужин (с большим опозданием) проявил признаки нервной взвинченности, вследствие чего между мной и любовником моей жены в гостиной разыгралась неприличная сцена, будто я грубо оборвал Домачинского, выронив при этом из трясущихся рук бокал, будто вообще весь вечер я был рассеян и в то же время истерически возбужден — все эти сплетни, однако, не имеют под собой никаких оснований. Именно в этот день я был абсолютно спокоен, собран и отдавал себе отчет в каждой мелочи. Я вспоминаю, что апоплексическая фигура этого надутого старого пьянчуги в золотом пенсне, с усами, топорщившимися щеткой, и косматыми бровями казалась мне особенно жалкой и смешной; меня не оставляло ощущение странной искусственности этого человека, словно передо мной была заводная деревянная кукла, изображающая генерального директора Домачинского, кукла эта повторяла заранее заданные слова и жесты, и именно это ощущение исключало возможность какого бы то ни было возбуждения. По сравнению с деревянной игрушкой человек, безусловно, представляет собой существо высшего порядка, несравнимость их такова, что всякий повод к волнениям попросту отпадает. Именно в этот вечер я был совершенно спокоен и, сознавая свое превосходство над всеми окружающими, сидел со своей супругой на увитой виноградом террасе в пьяной компании докторов, ректоров, деканов, ассистентов, ветеринаров и акушеров, генеральных директоров и их дам; адвокат среди адвокатов, юридический советник промышленного треста, домовладелец среди домовладельцев, серая маска среди таких же масок, сам как будто бы европеец среди европейцев, — потягивал черный кофе, и с трудом доканчивая второй бокал рислинга, слушал занимательную историю, которую сообщал Домачинский своей супруге, моей жене и барышне Ренате (возле которой изнывал озабоченный жених, пребывающий в рискованном ожидании), моей старшей дочери Агнессе (занимавшей место между матерью и баритоном), о том, как осенью восемнадцатого года, когда край опустошали толпы дезертиров, ему, Домачинскому, удалось застрелить из своего карабина, словно зайцев, четырех бандитов: двоих он прикончил на лестнице, что вела в погреб, одного — пониже, у беседки, а четвертого — в конце виноградника, при попытке перескочить через живую изгородь. По всему видно, они пытались проникнуть в пивной погреб, но тут-то их и настигли пули господина генерального; двоим они продырявили головы, убив наповал, третьему изрешетили грудь, а четвертому пробили вену на шее, так что кровь брызнула фонтаном.
Я спокойно сидел за столом вместе с господами и их прекрасными дамами, медленно вертя между большим и указательным пальцами восьмигранную ножку бокала; желтый круг вина в хрустале поблескивал в неровном свете старомодной керосиновой лампы, отражая матовый шар абажура и зеленый свет луны; из виноградника доносилась песня цикад, а господин генеральный директор с увлечением рассказывал гостям презабавный случай, происшедший с ним в восемнадцатом году, когда возле этой самой террасы он пристрелил, как взбесившихся псов, четырех дезертиров. Домачинский не простой смертный — он банкир, владелец паровых мельниц, монопольный торговец виноградными винами, у него свои лесопилки, словом — это видный промышленник, наша гордость, он, как водится, содержит «žofera» и заказывает «portraete», у него есть свой «Кэ д’Орсэ», он воздвиг главный алтарь в общинном храме возле своего виноградника и финансировал строительство церкви в стиле барокко, которая белеет вдали в лунном сиянии; господин генеральный не поскупился украсить два витража цветной мозаикой в готическом стиле с изображением ангела, плачущего над пустым гробом господним в Иордане. Витражи снабжены надписью, которая гласит: «Примите в дар от А. Домачинского и супруги его Елены». И кто бы осмелился сказать столь могущественному господину, что он — типичнейший убийца, злостный преступник и моральный урод! Кто бы взялся растолковать этому примитивному невежде, что он стал законченным убийцей не тогда, когда прикончил «четырех бешеных псов», но, едва открыв рот, чтобы похвалиться за ужином этим славным приключением, стяжавшим ему славу «дальновидного дельца, предвидевшего восемнадцать лет тому назад перспективу развития европейской политики». И если бы вдруг объявился смельчак, который сумел бы вдолбить этому типу, что в жизни существует не только сила оружия, то холопы, облепившие стол, накрытый белой скатертью из Дамаска, единодушно решили бы, что он пьян, не в своем уме или по меньшей мере чудак. Неопровержимая логика каждого, кто попытался бы (заметим, вполне трезво) доказать, что наши крестьяне, эти «низкие свиньи» и дезертиры в тот год, когда трещали стены темниц, рушилась вековая несправедливость и назревала международная катастрофа, впервые походили на восставших рабов, в которых проснулось человеческое достоинство, наткнулась бы на тупые лбы господ, приглашенных на ужин; им не дано мыслить разумно в силу отсутствия малейших предпосылок для подобного рода занятий.