Господин Домачинский стрелял, охраняя пивной погреб, бочки с драгоценным рислингом, охраняя свою признанную всеми собственность, на которую покушались «бешеные псы», но он почему-то не вспомнил про оружие, когда королевские доги реквизировали, безжалостно разграбили его рислинг, предварительно пролив немало человеческой крови, как известно, тоже являющейся чужой собственностью; господин Домачинский не поднял руку на представителей императорской и королевской власти, ибо отторжение рислинга было произведено ими в полном соответствии с законом о реквизиции. Господин директор не участвовал лично в кровавых сражениях, однако, будучи поставщиком мяса, масла и водки для армии, он изрядно подработал на «справедливой войне», как называлась преступная бойня, затеянная с исключительной целью помочь этим обезьянам честно и патриотично набить карманы! Чтя законы нашего отечества, основанные на противозаконном насилии, господин генеральный директор и не помышлял сопротивляться полной реквизиции своего вина во время войны, зато с негодованием пристрелил крестьян, которые посмели восстать против войны с ее вопиющим противозаконием и были единственной гарантией закона в высшем моральном смысле этого слова. Однако благодаря подвигу народа с войной было покончено, и тогда-то господин генеральный смог приступить к выполнению своей миссии представителя нашей молодой промышленности, экспортируя в Персию железные тазы и ночные горшки, а со временем и занять ведущее место среди отечественных промышленников! Но четыре крестьянина за стакан рислинга поплатились своими головами. Нет названия этому кровавому злодеянию!
Я неподвижно сидел за столом, держа в правой руке ножку граненого бокала, и витал где-то далеко, пытаясь догнать свои мысли, и вдруг тихо и раздельно произнес: «Какое кровавое, страшное злодеяние!»
И надо же было случиться, чтобы мое невинное восклицание, обращенное к самому себе, раздалось между двумя фразами господина генерального директора, прозвучав в наступившей тишине с роковой значительностью. Впоследствии нашлись свидетели, утверждавшие, будто я вскочил со стула и, сдернув со стола скатерть, заорал, как сумасшедший, обозвав гостей моральными уродами, высунул язык, показал присутствующим нос и скрылся в винограднике, словно фавн. Все это не имеет ничего общего с истиной. Тихо, с приглушенным меланхолическим вздохом, углубленный в свои думы, я сказал, комментируя сам для себя услышанный рассказ, что все это носит нездоровый характер, и вовсе не собирался вступать в дискуссию с глупцами, которые так и не приобщились к логике, не сулящей им ничего хорошего. Если мое восклицание и таило в себе некий скрытый смысл, так он не простирался дальше своеобразного зарока не тратить время на пустые разговоры с безмозглыми паяцами, которые живо напоминали мне неодушевленные образцы общественного товара.
Но случилось то, чего я никак не ожидал. Замечание, без всякого намерения слетевшее с моих губ, подобно ракете, взвилось над столом, окутанным облаком дыма, уставленным серебряной посудой, над лампами, над масками.
Господин генеральный директор, эта жирная туша с надутыми губами и глубокими морщинами, изрезавшими низкий тупой лоб, силившийся в этот момент раскурить третью гаванскую сигару, окинул меня угрюмым взглядом и замер с поднятой правой рукой, в которой горела зажженная спичка; забыв про гавану, но все еще держа ее у рта, он живо обернулся ко мне и спросил с оттенком удивления, что, собственно, я имею в виду под словами «кровавое злодеяние».
— Признаюсь, решительно все: ваш рислинг, четырех убитых, которых вы называете «бешеными псами», и тему, избранную вами для застольной беседы…
— Простите, прошу покорно, не понимаю, не понимаю, — бормотал господин директор, с надеждой ожидая от меня дальнейших объяснений и пользуясь паузой, чтобы сделать две-три затяжки, пока не потухла спичка.
— Что же вы считаете морально нездоровым явлением? Как это вы сказали, «злодеяние»? Да еще кровавое?