Теперь голландские берега, к которым гигантскими прыжками приближался галиот, не казались ему такими заманчивыми, а потому он с трудом добрел по шаткой палубе до темной каюты и рухнул на койку. Долго лежал он, уставясь в потолок, где, поскрипывая, смыкались полукружия балок. Взгляд его остановился на ржавой скобе, и он долго, до рези в глазах разглядывал ее, пока не понял, что плачет. Уткнувшись головой в подушку, пахнущую морской травой, он уже не пытался сдерживать слезы.
Вошел капитан и удивился — отчего гость плачет, ведь корабль вот-вот пристанет к голландскому берегу в гавани Флиссинген, на самом большом из многочисленных заливов, которыми море врезается в пески Нидерландов.
Иржик сел на край койки и попытался объяснить слезы, не желая признаваться постороннему в своих смятенных чувствах:
— Это у меня после долгой и опасной дороги.
Но капитан сказал:
— Будет вам! Я слишком стар, чтобы не заметить любовного недуга. — Он достал из кармана сюртука книгу: — У нас дома, когда становилось тяжело, обычно открывали наугад Библию! Куда упадет взор, там и ответ.
И ржи грустно улыбнулся, но все же открыл Библию, и взгляд его остановился на стихе:
«Поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе. Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, мой возлюбленный».
Он читал вслух, и лицо его прояснялось.
Капитан сказал:
— Вы прибудете в счастливый миг! Я же говорил, что вы мучаетесь от любви!
Иржик молча пожал ему руку.
Наконец парусник вошел в гавань Флиссингена, забитую галерами, фрегатами и лодками, и вот — о, счастье! — они причалили!
Своего коня, верного спутника от самой Савойи, Иржик на радостях подарил капитану «Сен-Мориса».
— Капитаны не ездят верхом, — сказал он, — но, может, у вас есть сын, который с удовольствием покрасуется в седле перед своей подружкой.
— Сын у меня есть. А подружка его и вправду живет вдали от города, — сказал капитан, с благодарностью принимая подарок.
Корабельщикам Иржи раздал все, что еще оставалось в его мешках. И взошел на деревянные мостки с одной-единственной котомкой за плечами.
На берегу он разузнал дорогу на Гаагу. Из-за оград рыбачьих домишек доносился приятный аромат яблок, а на клумбах цвели цветы.
35
Боже, в каком же благословенном краю очутился Иржик, и как близок был он его сердцу! Все здесь напоминало Гану, только это была Гана, пронизанная сетью каналов с заросшими камышом заливами, где вербы купали в воде свои ветви. Богатая и благоухающая равнина была так похожа на его родные места, только без горы Гостын в отдалении! Зато деревни здесь были богаче и вид имели более веселый. Домишки были сложены из красного и серого кирпича, а крыши круче и наряднее. Чистотой сверкали узкие окна с занавесками и цветочными горшками, свежестью благоухали луга, и на удивление чистые черно-белые коровы паслись на зеленых травах. В белоснежных чепцах на аккуратных белокурых головках по подметенным мостовым чинно шествовали опрятные женщины в деревянных башмаках или стояли у отмытых до блеска порогов своих домов. Лица их были бело-розовыми, кровь с молоком, а голубые глаза сияли словно отражение неба в воде.
Сотни ветряных мельниц махали над лугами крыльями, и паруса лодок — белые, коричневые и желтые — нес как бабочек ветер над открытыми и спрятанными от глаз каналами.
Иржик шагал пешком по этому прелестному краю, потом ехал в наемной повозке от деревушки к деревне, от городка к городу, он всходил на пузатые лодки с веслами и без весел, с парусами и без них и плыл по водам каналов вдоль дорог, под мостами и над дорогами, вдоль лугов и садов, холмов, мимо канав и дамб. Над головой проплывали разноцветные мостики. Другие мосты со скрипом расходились перед ним, пропуская лодку. Он плыл по аллеям тополей и ольхи, через березовые рощи и дубравы, мимо болот, где гнездились дикие утки, мимо стай задумчивых аистов, занятых охотой в камышах, мимо молчаливых рыбаков и стаек голых детишек, с визгом резвящихся на мелководье.