Руководствуясь этой картой, пойдет с ними и Иржик. С датчанином, Мансфельдом или шведом — ему все едино. И будет показывать генералам путь, если они не разберутся в этой карте. Что делает Турн в Венеции и Брешии, что делает Иржи из Хропыни в Нидерландах, если эта карта указывает, куда они должны идти, чтобы безошибочно дойти до цели?
Иржи не мог оторвать глаз от карты. Зачем Фридрих копит жир в Нидерландах, зачем сидит за столом в доме те Вассенар, а не выедет на коне биться за свое маркграфство, герцогство, королевство?
Иржи сложил карту и запер ее в стол. Встал и без приглашения вошел к леди Бесси. Так он в мыслях называл ее теперь, чтобы она стала ему более чуждой и далекой, чтобы устоять перед ней. Она была одна. Возле ее ног лежала золотистая такса Цорги. У собачки были слишком кривые лапки, чтобы запрыгнуть на какое-нибудь из высоких кресел. Песик насторожил уши. Королева сказала спокойно:
— Это ты, Ячменек? Садись. Я хочу на тебя смотреть.
Он сел, опустив голову, в горле у него пересохло. Но он задал вопрос, который не выходил у него из головы:
— Мориц мой сын? Где он?
— У бабушки Юлианы в Бранденбурге.
— Ты женщина или кукушка?
Она промолчала.
Он повторил:
— Мориц — мой сын?
Она ответила:
— Если ты не забыл, посчитай.
— Я считал, — возразил Иржи, — он родился в январе двадцать первого года в Кюстрине. Так сообщил господин Камерариус в Кошице. Твой муж вернулся из Лужиц в марте тысяча шестьсот двадцатого года. Мориц — сын Фридриха!
Она слушала тихо и смиренно, потом взяла Иржика за руку:
— Я сказала тебе тогда, что ношу твое дитя. Большего мне знать не дано, Ячменек.
— Зачем ты лжешь? Мориц вылитый Фридрих.
— Кто тебе сказал?
— Голландский купец в софийских банях. Он утверждал, что видел его собственными глазами в этом доме.
— Голландский купец не мог видеть Морица в этом доме. Он с малолетства живет в Бранденбурге. Я и сама не знаю, на кого он похож! Мне хотелось бы, чтобы он был твоим сыном. Но если он не твой, ничего не поделаешь. Фридрих — мой законный муж.
— А я?
— Ты? Ты Ячменек.
У него выступили слезы. Он стер их ладонью. Она встала и склонилась над ним. Ей хотелось поцеловать его влажные глаза, но он оттолкнул ее. Она со вздохом снова опустилась в кресло. Цорги отковылял к дверям и встал, опустив нос к ковру, словно вынюхивал лисью нору.
Вошла Мэб, зажгла свечи и упорхнула как мотылек. Фитиль мигал и потрескивал.
Королева сказала:
— Я могу рожать по ребенку каждый год и кроме болей при родах, иногда слабых, иногда более сильных, ничего не испытываю. Понимаешь?
— Нет…
— Увы! А то, наверное, пожалел бы меня.
Теперь заплакала и она. Но Иржик остался глух к ее слезам.
Свеча разгорелась ровным пламенем. Такса улеглась возле двери на бок и делала вид, что спит. У королевы слезы капали на колени, Иржи молчал и не двигался. Если бы он заговорил, то начал бы упрашивать ее не плакать и ему пришлось бы сказать, как он любит ее.
Наконец она подняла голову и прошептала:
— Ты мне не веришь?
Он ответил жестко:
— Нет… Не верю тебе. Если ты не знаешь, черноволосый у тебя Мориц или нет, может быть, ты припомнишь, чьи у тебя светлые дети, Людвиг и Луиза Голландина?
Глаза королевы гневно сверкнули.
— О Людвиге не вспоминай! — крикнула она. — Он был самым красивым из моих детей. Он был слишком красив для этого мира и потому умер. Но если уж ты хочешь знать, то Людвиг и Луиза — дети Христиана Брауншвейгского! Он герой, в бою за меня он потерял руку! Где ты был, когда Христиан шел за меня на смерть?
— Щедро ты награждаешь своих солдат! Меня тоже наградила. Заранее. Я ведь тоже пролил кровь за вас, так что мы в расчете!
— Если тебе так угодно, Ячменек, — сказала она тихо и умолкла.
Он не ответил.
— Если тебе так угодно, — повторила она после долгой паузы, — можешь уйти. Я потеряю друга, только и всего. Королевство я уже потеряла.
— Ради королевства ты отдавалась. Ради королевства хотела убить…
— Может быть… в тот раз… Но я повторю и сегодня, что недостоин жизни тот король, который не в силах отстоять свой трон.
Слова из ее уст падали, как кусочки льда.
— Ты не женщина, — сказал Иржи и встал.