Время шло, и пан Кинский терял терпение. Валленштейн сидел в Чехии и расположился как король в Ичине и в Праге. Его армии, вместо того чтобы наводить порядок во вражеских землях и изгонять шведов, объедали Чехию, а император приходил в отчаяние. Предатель Валленштейн или не предатель? Ламормаини и испанский посол утверждали, что предатель. Максимилиану тоже не терпелось поскорее объявить Валленштейна предателем, но он пока что его побаивался. А Валленштейн старался, как мог, привести в ярость Максимилиана. Вообще не принимал его во внимание. Оставил его с носом. Не пришел ему на помощь против шведов. У Кинского это вызвало детскую радость. Будущий чешский король хитер точно змий!
Иржи составлял длинные реляции о чешских делах, которые Николаи посылал Оксеншерне в Гельнхаузен, Оксеншерне удалось сохранить союз протестантских князей во главе со Швецией. Бернард Веймарский взял Регенсбург, откуда он делал набеги на Баварию и Верхний Пфальц. Валленштейн после долгих уговоров и просьб, идущих из Вены, перешел границу возле Домажлиц и некоторое время стоял против Бернарда Веймарского под Кобургом, но потом снова вернулся в Чехию. Это было сверх всякой меры. Теперь уже всюду говорили о явном предательстве Валленштейна.
— Сместите снова Валленштейна, иначе будет несчастье! — требовал Максимилиан, нашептывал Ламормаини, советовали испанские послы, возглашал бывший друг Валленштейна князь Эггенберг{208}, писали в Вену валленштейновские генералы Галлас{209} и Пикколомини{210}.
Потом наступило непродолжительное молчание. Валленштейн покинул свой дворец в Праге и перебрался в Пльзень.
К нему приезжал Кинский. И один и другой раз, в самые трескучие морозы.
В Пльзени генералы и полковники присягали на верность своему генералиссимусу. Поклялись, что не оставят его, что бы ни случилось.
Валленштейн дожидался в Пльзени Арнима. Арним должен был привезти известие о вступлении Саксонии в союз с Валленштейном. Для вида это называлось заключением мира.
Но императора такой мир не устраивал. Через неделю после генеральской присяги в Пльзени он отдал приказ отстранить Валленштейна от верховного командования. Валленштейн, дескать, заявил, что пора, мол, окончательно сбросить маску. Вот император ее и сбросил: «Валленштейн, Иллоу и Трчка — предатели и изменники!»
И легат Николаи знал, что произошло в Пльзени и как отреагировала Вена. Эти вести быстро долетели до Дрездена. Но не пан Вилем Кинский писал об этом донесения. Кинский затерялся где-то между Прагой и Пльзенью.
— Что вы на это скажете? — спросил Николаи Иржика.
— У врагов вспыхнул мятеж, — сказал Иржик. — Это для нас хорошо.
— Для кого? Для директории?
— Нет, для шведов!
— Я слышал, что Галлас и Пикколомини, новые командующие императорских войск, осадили за спиной у Валленштейна Прагу!
— А что говорит Оксеншерна?
— Ждет. Ни слова мне не написал. Молчит.
Но дамы, навещавшие слепую бургграфшу, не молчали. Они ликовали. Им было известно, что Валленштейн предпринимает шаги, собираясь заключить союз со шведами и саксонцами. Что Арним едет к нему с ведома пьяницы Юры и что все идет согласно предначертаниям звезд. Альбрехт Валленштейн весной будет коронован в храме святого Вита и его приведут к присяге. Все привилегии сословий будут восстановлены. «Грамота Величия», данная Рудольфом, снова обретет силу, и главное — все конфискованные поместья и те, что отобрал Валленштейн, будут возвращены прежним владельцам…
— Скоро мы едем домой! — восклицали дамы хором.
— Тогда мои глаза снова увидят! — пани Катержина смеялась как девочка.
— Директоры заседают, — сообщила пани Рашинова.
— Тс, тс, не сболтните чего-нибудь лишнего, — предупредила пани из Фельса.
— Француз знает обо всем и заодно с нами, — тут же сболтнула пани Вхинская.
— А швед? — спросила пани Катержина.
— Швед уже никого не интересует. Он слишком много побеждал и пора бы ему убраться домой, — объяснила пани из Фельса.
Яна слушала. Сколько таких речей она слышала в Гааге! Но ее радовало, что мать пробудилась от меланхолии и не жалуется на судьбу, а полна надежды. К ней вернулась ее беззаботность молодых лет. Она уже давно перестала выгонять Яну и Иржи и беседовала с ними о будущем, о родине. Она была уверена, что на родине к ней вернется зрение.