Воняло серой, и поднимался дым.
Иржи вместе с чехом из Пршибыслава уже взобрался наверх.
— Вашек меня зовут, — сообщил о себе пршибыславец, стоя наверху на стене и размахивая шпагой.
У костела палили из мушкетов.
— Пусть стреляют!
Костел горел, и пламя высоко взметалось к небу. Фигурки в коричневых облачениях суетились, словно муравьи, и лили на огонь воду из ведер.
— Капуцины, — засмеялся Вашек.
Но ни у Иржика, ни у всех остальных, кто влез вместе с ним на стену, не было времени разглядывать капуцинов. Быстро спустившись вниз с крепостных укреплений, они бежали по опустевшему проходу. Черт его знает, как называются такие укрепления: палисад, куртина или просто редут. Это были загородки из вербовых прутьев, засыпанные землей. Здесь вот их прорвали, и вот лежит убитый солдат. Императорский. Кто комендант Праги? Иржи не знал. Наверное, какой-нибудь Колалто{213}, Коллоредо{214} или Пикколомини. Ну да все равно. Иржи в Праге!
— Сколько тут нас? — Он огляделся. Маленькая кучка… Но у людей горят глаза. Они счастливы, что попали в Прагу.
Небо видно только через щель в стенах из прутьев и глины. Все застлано едким дымом пожаров. Горит монастырь капуцинов, это Иржи уже понял. Здесь, на этой вот улице, жил, как рассказывают, Тихо Браге, звездочет. Монахи мешали ему вечным звоном колоколов, и он попросил короля Рудольфа запретить монахам без конца трезвонить.
А там… там… впереди…
— Прага! Прага! — завопил Иржи, разглядев вдали ворота Града, а за ними над крышами башню храма святого Вита…
Сколько шагов надо еще пробежать? Тысячу? Тысячу пятьсот? Но ведь это пражский Град! Серый и белый в лучах летнего солнца. Дом направо — это градчанская ратуша, откуда короля Фридриха приветствовали звуки серебряных труб.
— Прага!
За Иржи в беспорядке следовала вся рота. Мушкетеры, аркебузиры, алебардники. В войске Банера царила суматоха. Все кричали: «Прага!», бежали, и никто им не препятствовал. Неужели Прагу не защищают?
Окна градчанских домов закрыты. В окнах не видно лиц. Никто нас не приветствует. Но никто и не стреляет! На нас просто не обращают внимания!
Ну и пусть! Все равно мы в Праге!
Иржи все бежал и бежал.
И чувствовал себя как в тот раз, когда он по этой же широкой площади гонялся за роем пчел, вылетевшим из Оленьего рва в Королевском саду. И было ему так же весело, как тогда, когда он поймал этот рой своей шляпой, чтобы у короля и королевы — главное, у королевы — не улетело счастье. Тогда он первым из всей свиты проехал через новые ворота, построенные королем Маттиасом. Тысячи миль прошел он с той поры, семь морей повидал. У него уже не резвые ноги пажа, а крылья!
Он бежит, летит, он бесконечно счастлив! Только сердце немного болит…
— Ох ты, город мой родной! Прага! Прага!
И вся рота кричала: «Прага!» — и беспорядочно бежала так долго, пока не начали — словно рассыпавшийся горох — стучать по камням мостовой свинцовые пули. Между Иржи и воротами Града стоял эскадрон хорватской кавалерии. Он хорошо знал их, этих усачей на легких конях, полуголых, диких, с пиками и пистолетами, с саблями и ятаганами…
— Вперед, на них! — скомандовал Иржи своим беспорядочно бежавшим солдатам и взмахнул шпагой.
Он не заметил, что падает, услышал только крики и пальбу.
Но крики умолкли, и пальба кончилась…
15
С левой рукой на перевязи шел Иржи по некошеным лугам к Эльбе. Дорога от Дрездена к Лошвицам была размыта осенними дождями. На лугах цвел безвременник. Пастух сидел на меже, оборванный, черный, будто цыган, и хмурый. Он спросил Иржи, нет ли у него щепотки табаку.
— Дым отгоняет чуму, — объяснил пастух. — Что делается в городе?
— Я не был в городе. С войны иду, — ответил Иржи.
— Господи боже, — вздохнул пастух. Он взял у Иржи вместо табака деньги.
— И в деревнях чума? И в Лошвицах?
— И в Лошвицах, — сказал пастух. Он встал и пошел за стадом.
Тоненько затявкала лохматая собачонка.
Хмурый был и перевозчик на реке.
— Что, в Лошвицах чума? — спросил его Иржи.
— Да, — пробурчал перевозчик. — Что ни ночь, кого-то хоронят. Чуму занесли нам из города господа, которые бежали сюда с женами и детьми. А вы-то откуда взялись, что ничего не знаете?
— Я с войны. Из Чехии.
— А там нешто чумы нет?
— Нет. Голод там, нищета и горе…
— И у нас голод, нищета и горе. Да чума к тому ж…
Иржи поднялся по склону, покрытому виноградниками. Виноград поспел, но его было мало. Больше, чем у Мельника или у Литомержиц, но все-таки мало. На виноградниках было тихо. Ни души. Иржи увидел холмик с деревянным крестиком. С каких это пор стали хоронить на виноградниках?