Все лето провел Ярослав в трактире, пока другие студенты проводили каникулы дома или веселыми вагантами странствовали от замка к замку. Потом и осень минула. Ярослав любил Дору любовью, наполнявшей его сердце, душу и мысль тяжким ядом.
В разгаре осени ревность Ярослава приобрела отчаянный характер: Доре уже не удавалось скрывать от влюбленного юноши, что ее благосклонностью пользуются и многие другие. Ярослав хотел проводить с Дорой и дни и ночи. Этого прекрасная молдаванка не позволяла. Он стал приходить в часы, когда она его не ждала, и сталкивался с мужчинами, которых знал по ночным попойкам. Встречал он тут и таких, кого до сих пор еще не видел. Он начинал расспросы, на которые Дора отвечала раздраженно, что ремесло трактирщицы требует от нее покладистого и приятного обращения со всеми. Ярослав поплакал в своей комнатушке и решил было снова засесть за книги, — но не смог. Он вернулся в трактир, пил, играл и пожирал глазами Дору «Гей, гей!».
На исходе осени к Ярославу приехали гости: отец с матерью. Посыпались вопросы: почему сын не пишет, почему не приехал летом домой, почему его не видят ни в церкви, ни на лекциях, что же он делает в городе, если не занимается науками, и где проводит ночи? Ярослав не отвечал, — лицо его было страшно. Родители испугались сына! Старого рыцаря, закаленного в боях, впервые охватила дрожь — такими дикими стали глаза его нежного, его юного сына.
Рано утром отец и мать пошли в трактир. Дора еще спала, когда старики вошли в помещение, пропитанное винными испарениями; от пустых кувшинов поднималась кислая вонь опивков.
Отец и мать христом богом умоляли Дору отказаться от их сына, предлагали деньги, только бы она отвадила Ярослава от трактира.
— Я не могу оскорблять будущего магистра, — заявила Дора. — Я его не звала — сам пришел, сам пусть и уходит! Я не ворожея, не заманивала его, а потому и прогонять не могу. Сами посудите!
И она отвернулась от стариков, которые сидели на грязной, исписанной мелом лавке и тяжко вздыхали. Пани Магдалена вытерла слезы, а ее муж хрипло проговорил:
— Пойдем отсюда, мать! — И тихо закрыл за собой дверь.
Тем вечером Дора льнула к Ярославу нежнее прежнего. Позволила даже молодому рыцарю остаться у нее до утра.
Старый рыцарь из Ральца уехал с пани Магдаленой, написав сыну, чтобы тот заплатил учителям и возвращался домой. Но у Ярослава не было денег для уплаты, а домой возвращаться он не хотел.
Приближалась зима. Теперь Ярослав проводил у трактирщицы дни и ночи. Над ним смеялись, но правды не говорили. Он все еще полагал, что любят его одного, что сердце Доры пылает к нему такой же любовью, какую он испытывал сам. Но по утрам, когда он уходил от Доры и шел на рынок поискать охочих ростовщиков, Дора принимала клиентов. Сегодня одного, завтра другого.
Однажды Ярослав вернулся раньше обычного — стоял мороз, он продрог — и вошел в трактир. Тут он услышал вкрадчивый, бесстыдно-разнеженный голос Доры. Ярослав заглянул в ее каморку: на кровати, под шкурами с Дорой лежал мужчина. Один из тех, с кем Ярослав играл в кости…
Ярослав схватил нож со стола, на котором Дора потрошила рыбу, и всадил его лежащему прямо в сердце. Потом глубоко заглянул Доре в глаза и спокойно вышел. Только услышал вопли Доры: она кричала, что в ее доме — убийство, что она вернулась с базара и нашла в своей постели труп.
Ярослав пошел к замерзшей реке. Его следы на снегу были словно огромные черные четки. Он стал кружить по льду, будто что-то искал и не находил. Но вот он остановился, пристально вглядываясь в замерзшую гладь впереди: там ворон клевал мертвого голубя. Теперь следы Ярослава уже не описывали круги: они повели по прямой — к ворону.
И снова был вечер, и школяры, бакалавры, магистры, стражники и староста сидели у Доры «Гей, гей!». Говорили об убийстве, и кое у кого было неспокойно на душе. Другие же смеялись, пили и играли в кости. А Дора опять танцевала свой молдаванский танец с обнаженной грудью, поднятыми трепещущими руками, снова из уст ее вырвался крик «Гей, гей!». И как всегда упала она в объятья ближайшего гостя, но тут же и вырвалась из них.
Это был Ярослав. Мокрый, холодный… С него капала вода, и на полу образовались лужи. Мокрые следы вели от двери, мимо лавок и бочек, до того места, где он остановился.
— Ты весь промок, Ярослав. Но дождя-то ведь нет! — промолвила Дора.
— Снег идет. На мне растаял, — ответил Ярослав.
— И руки какие холодные!
— Я замерз — стужа, — сказал Ярослав.
Он схватил Дору и обнял ее — на сей раз иначе, чем всегда. Она задрожала.