«Чужестранца выписывать?» — Генерал нахмурился, спросил начальника мастерской: — Не найдется у вас толкового оружейника?
— Осмелюсь, — заговорил немец, хотя его и не спрашивали, — электричество — наука, для ваших рабочих китайская грамота. — Он презрительно окинул взглядом мастеровых, стоящих поодаль от офицеров.
Генералу не по себе, немец ловко всех обставил, хочешь не хочешь, а придется выписывать механика. Откуда знать мастеровым, едва одолевшим азбуку, законы электричества.
— Выписывайте магдебургского механика, — приказал он. — С наших спрос мал, с лучины на керосин едва перебрались.
Мастеровых возмутила уступчивость генерала.
— Как германец, так семи пядей во лбу, — громко сказал Николай. — Можно подумать, что они землю, небо и человека сотворили.
Генерал услышал. Задело.
— Найдется среди оружейников умелец? — обратился он к офицерам, стоящим почтительно шагах в двух.
— Талантами не обижены. Есть слесарь в образцовой, сделает винтовку-диковинку, со штыком в спичечную коробку поместится, — заговорил уверенно начальник завода. Но вдруг заколебался: — Поставить умелого с обычного молота можно, но, не дай бог, оконфузится, электричество не у всех еще в квартирах и на Невском.
— Не из сахара молот, попробуем, — все же решился генерал. — Кто из мастеровых не побоится?
— Кто смелый? — спросил генерал и, обождав, помрачнел: — Нет смелых?
Немец фыркнул.
Дальше терпеть было нельзя, Николай вытолкнул Лешку в круг. У немца физиономия вытянулась: парень кое-чему у него научился, но соперничать?
— Сможешь? Приступай, — сказал генерал.
Балагура Лешку было не узнать: бледен, хмур.
— Докажи, Лешка, что у русского мастерового в голове не мякина, — громко сказал Николай.
Лешка встретился с ним глазами, мотнул головой и решительно шагнул к молоту.
Раскаленная поковка уже лежала на наковальне. Отрубив от нее кружок, Лешка отковал игрушечную винтовку. Охладив ее в бочке с водой, поднес генералу.
— Топорная работа, — немец поморщил лоб. — Шульц брошку вынет из-под молота.
— Не ювелирная, — согласился генерал, но спохватился, сказал резко: — Не украшения — броши и серьги барышням — на молоте собираемся ковать.
— Откую и брошку, — неожиданно принял вызов немца Лешка.
Немец молча поставил на наковальню фарфоровую чашку и тоже с вызовом посмотрел на Лешку.
— У нас не цирк! — крикнул Николай. Он понимал — у немца это отработанный трюк.
Лешка переставил чашку с наковальни на тумбочку, у генерала сердито сошлись брови: подкачал мастеровой, струсил.
— Кто даст часы? — спросил Лешка.
— Кому не дороги часы, несите, этот мастер ватрушку сделает, — предложил немец.
Генерал отстегнул от цепочки золотые часы.
В мастерской было так тихо, что выстрелом прозвучала щелкнувшая крышка часов в руках Лешки. Он положил их циферблатом кверху. В следующий момент в грохоте будто слились боек, наковальня, и стало тихо-тихо — было слышно чье-то сопение в свите генерала.
У Лешки пылали щеки, а в глазах — радость: на наковальне лежали часы целехонькие. Генерал прицепил часы к цепочке и подмигнул немцу.
Лешка уже не нуждался в протекции деда.
5
Помощник пристава Косачев вернулся домой около двух часов ночи. Разделся в прихожей, затаив дыхание открыл дверь в спальню и в темноте наступил на Трифона, сибирского кота. Жена проснулась, зажгла свечу.
— Не ври и не отпирайся, с поминок порядочные засветло вернулись. У полюбовницы назюзюкался.
— Задержался по долгу службы, — спьяна гаркнул Косачев.
— Прознает про художества исправник, определит ваше благородие сторожем на кладбище, — негодуя, она вылезла из-под одеяла, направила свет свечи на мужа и ахнула. Косачев был пьян-пьяным. Черт угораздил его вместе с кителем снять с себя и нижнюю рубаху, смех и грех — на голое тело прицепил кобуру.
— Ну и хорош, ваше благородие, — со смехом сказала жена. — Иди-ка, ложись…
— Ваше благородие…
Косачев приоткрыл левый глаз, увидел сросшиеся брови дворника Будаева.
— Прокламации обнаружены на Никольской площади, Песках, Крещенской, — перечислял запыхавшийся Будаев.
Свет от лампы слепил Косачева. Разъяренный, вскочил он с постели и, тыча кулаком в морду дворнику, кричал:
— Прокараулили, вороны! Где глаза были? Выхватив листовку у Будаева, он притих, велел лучше светить.