Видно, что начальство обращается с вами, как с рабочим скотом, и думает, что Сестрорецк — это такая деревня, где из рабочих можно хоть веревки вить…»
Еще не кончил Александр Николаевич читать листовку, а шурин попросил повторить то место, где говорилось, что рабочие фабрики Торнтона и папиросницы «Лаферма» забастовали и не дали снизить расценки.
— Не перебивай, а то про себя начну читать, — погрозил Александр Николаевич и продолжал:
— «Оружейники! Смело подымайтесь за свои права!
Во-первых, не соглашайтесь на новые сбавки в расценках, и без того они слишком низки, если же будете уступать, то настанет время, когда вам придется работать даром. Необходимо дать отпор, и вы увидите, что начальство волей-неволей умерит свою жадность!
Во-вторых, потребуйте, чтобы начальство дало вам время на обед. Если оно не согласится на ваши требования, то бросайте работу: только стачка может посбавить спеси у ваших притеснителей и сделать их сговорчивее. До свидания, товарищи! Помните, что ваша сила в вас самих, и действуйте дружно. Присоединяйтесь к нашему союзу, и будем сообща выбиваться из горькой нужды.
— И откуда в Петербурге все так дотошно вызнали, — удивлялся Абрамов, — прямо в подзорную трубу глядели. В магазинной едва до бунта не дошло, солдат из караульной команды вызывали, страху нагоняли, в штыковой начальник издевается: «Нынче не крепостное право, недовольны — берите расчет, на ваше место возьмем от ворот, на полтинник меньше заплатим, и будут люди рады-радешеньки, что кусок постоянный имеют».
— Чего-чего, а произвола на ружейном всегда с избытком, — заговорил Александр Николаевич; листовка разбередила затухшую обиду. — И раньше обирали и притесняли, а кто доискивался справедливости — выставляли за ворота. — Отнеси на завод, не солить же мне ее, — сказал Александр Николаевич.
— Неспокойно в мастерских, шарят по инструментальным ящикам. Землегляд и то велел своим народникам быть осторожнее, начались аресты, — заколебался Абрамов.
— Прихвостень этот проповедник, политикан. Мне Николай еще перед солдатчиной говорил. Боятся эти народники рабочих.
Отодвинув на фонаре стекло, Александр Николаевич сжег конверт.
— Так отнесешь листовку, аль кого побойчее искать? — спросил он.
— Не отказываюсь, но сегодня боязно, не одному тебе прокламации подкинули, городовые, поди, весь завод вверх тормашками поставят, отыщут, а так чего бы не отнести, — говорил Абрамов.
— В пекло дурак лезет. А кто тебе мешает спрятать листовку? — настаивал Александр Николаевич.
Пока шурин завтракал, он взял с комода Евангелие, ножом разрезал в переплете нитки, отделил от блока корешок — образовалось отверстие, засунул туда листовку, сказал:
— Ленькова попросить?
— Была не была! Сам отнесу.
— С Евангелием можешь идти пить чай к господину исправнику…
Обстановка в поселке была тревожная. Повсюду сновали городовые и дворники. Абрамова остановил вахтер.
— Чья? — он пальцем ткнул в Евангелие.
— Богова, — ответил Абрамов.
— Баклуши идешь бить, — отчитал вахтер, Евангелие же не посмел тронуть.
На дворе Абрамова догнал Леньков.
— Вахтеры будто с цепи сорвались, с чего бы?
— Не угодные царю прокламации вылавливают, — ответил Абрамов и загадочно усмехнулся.
— То-то густо городовых в Новых местах, а на пустыре возле перепада конные спешились, видно, их по тревоге подняли.
— На огонь потянуло… Прискачут из столицы. — Абрамов понизил голос: — Союз рабочих Петербурга расписал художества Хартулари.
— Пропесочили и поделом. Хартулари прохвост из прохвостов. — Леньков оживился. — Все начальники хапают, да не так безбожно.
— В листовке Хартулари крепче обозвали: негодяем, прозвище как раз по мерке, в могилу с собой унесет.
— Эх, — сожалея, сказал Леньков, — почитать бы листовку про грабителя! Добудешь, считай, я на очереди первый.
— Листовка имеется у Абрамова, брата Поликсеньи Ивановны, знаешь такого?