Запах свежей печеной булки шел из мешка. У Николая слюнки потекли — на ужин были пустые щи без хлеба.
— Христову молитву в каждую просвирку запекла, — говорила хозяйка, — умаялась.
На рассвете ее постояльцы, выпив по кружке чаю и поев просвирки, выбрались из дома. Едва они перешли Волхов, как их окликнул городовой. Он заскучал в ночном обходе и был настроен миролюбиво, приняв ссыльных за крестьян-отходников, — много их шло через Новгород.
— Подряд выгодный отхватили?
— Кто знает, — бурчал Николай, — контора фарфорового завода Кузнецова наняла лес валить.
— Сулят златые горы, сытые харчи, — отозвался Поваляев, — а возьмут и обманут.
— Приказчики люди дошлые, — сказал городовой. Он ни на шаг не отставал от ссыльных.
«Не хитрит ли страж, могла выболтать хозяйка про богомолье, — забеспокоился Николай. — Как отвязаться от неприятного попутчика? Придется зайти в трактир».
Миновали звонницу Софии, городовой юркнул в низкую дверь в стене, помахал с порога.
Поваляев поправил пилу, соскользнувшую с плеча, весело острил:
— Из ссылки бежим, хозяйка просвирок с молитвами напекла, городовой ручкой машет.
— И кандалы он при случае наденет, не опечалится, — хмуро бросил Николай.
За полтинник и пачку махорки проводник довез ссыльных в товарной теплушке до Чудова, а там они пересели на почтово-пассажирский поезд, следовавший в столицу.
Ордын не пустил их в Сестрорецк.
— Жить будете в Финляндии. Домой наведывайтесь по одному, — сказал он. — Приехали в горячее время, литературу и кое-какое оружие требуется переправить через границу.
Прямо с явочной квартиры Николай, Анисимов и Поваляев проехали на Финляндский вокзал.
24
Над весенним Разливом плыла мелодия басистого колокола. Александр Николаевич прислушался.
— Наш Петр и Павел, — сказал он с гордостью.
В густой бас степенно вплели мелодии средние колокола, заспешили, затараторили малые.
— И Николай Чудотворец…
— Пасхальное представление, — отозвался Николай, правя бритву на солдатском ремне.
— Перезвон благостный, согревает душу, — убеждал Александр Николаевич.
В церковь он ходил редко, обряды же соблюдал строго, в великий пост не ел скоромного, говел, а детей не приневоливал.
— В Новгороде музыка так музыка, заслушаешься, — заспорил Николай. — Из Парижа, Лондона приезжают слушать. На граммофонную пластинку звон записали.
— Чего же сбежал с новгородских харчей?
— По сведениям уездного исправника, сестрорецкие обыватели Емельянов, Анисимов и Поваляев до сих пор отбывают ссылку и ни в чем предосудительном не замечены.
— Артисты, — похвалил сына и его товарищей Александр Николаевич, но предупредил: — Смотри, городовым на глаза не показывайся. В суровской лавке Андрея встретил, просил быть поосторожнее.
Побрившись, Николай вышел на кухню, мать полила ему из ковша над бадьей. Причесавшись, он надел темно-синюю отцовскую рубашку.
— Обождал бы дотемна, нарвешься, праздник, а Соцкий чего-то крутится у задней проходной, с нашей Параскевой полез христосоваться. И в дом приплетется за угощением, ни стыда у этого полицейского, ни совести.
— Встретимся на узкой тропинке, ребер не досчитает, — погрозил Николай. — Скольких наших переселил в тюрьму, отправил на каторгу и в ссылку.
— В масленую и твоего батьку в участке держал, люди блины со сметаной ели, а я хлебал баланду, — сердито заметил Александр Николаевич.
— А полицейскую ищейку в дом пускаешь. — Николай в сердцах ударил кулаком по столу. — Шкодит он, а ему даровое угощение ставят. Эх, люди! Царской водки его милости Соцкому бы поднести в ковше.
— Не заходись. Угощение подношу с хитростью. Ноговицын за это хвалил. Хмельной дурашлеп Соцкий кое-что и выболтает. К Матвеевым собралась полиция нагрянуть с обыском, я их опередил, винтовки, казну партийную припрятали. А кто разузнал, что черносотенцы собираются спалить Лафера у перепада и на Задней улице Чертиса? Наши едва подоспели, оба дома уже были облиты керосином, оставалось спичку бросить. Вам-то, дружинникам, худо, что я полицейского прохвоста в доме привечаю? — повысил голос Александр Николаевич. — Я спрашиваю, худо?
Из кухни выглянула испуганная Поликсенья Ивановна.
— В светлый христов день перебранку затеяли, — сказала она, — будня не дождетесь.
— Иди, мама, к себе, черт попутал, брякнул батька про Соцкого, я и сорвался, — успокоил мать Николай.