Чернявенький явно дирижировал, подал кому-то знак. Из-за печи выдвинулся худощавый парень. Николай узнал младшего Мокрова. Он с вызовом крикнул:
— Ждать, когда старые дружинники залечат пролежни, мы не будем, соберемся и разнесем участок.
— Погром и дурак устроит, — насмешливо сказал Николай, а закончил строго: — Запомните, за арест анархиста, стрелявшего в городового на вокзале, Косачев получил наградных сто рублей. Исправник Колобнев тоже использовал этот выстрел, хлопочет, чтобы Сестрорецк посчитали пятьдесят восьмым городом, где политическим запрещено проживать. Так-то вы помогаете революции! Уяснили, что к чему? Теперь валяйте, громите полицейский участок.
Щупленький парнишка с поповской гривой, сидевший рядом с Николаем, крикнул:
— И разгромим!
Это был новый возчик в приемной комиссии.
— Погромов, убийств под марку дружинников рабочие не потерпят, выгонят с завода, — погрозил Николай.
Чернявенький вскочил с табуретки, презрительно скривил губы.
— Убедились? — спросил он и ухмыльнулся. — Человек, в доме которого штаб дружины находился, подает нам команду — руки по швам, забивайтесь в углы и помалкивайте. Нам с отступниками не по дороге.
За чернявеньким ушло человек двенадцать, осталось девять, из них свои — Иван, Василий и Паншин, друживший с младшими Емельяновыми.
— Присаживайтесь ближе, есть о чем потолковать, — сказал Николай и открыл форточку. Под потолком сизый табачный дым водил хоровод.
32
Ночью Никольскую площадь и кладбище оцепили. Городовые и сыщики ворвались в дом Емельяновых.
— Ищите, бог даст — брильянт найдете, разбогатеете, — посмеивался Александр Николаевич. На ордер он даже не взглянул, но предупредил Соцкого: — Без понятого обыск производишь, а закон…
— Требуй генерала, — издевался Соцкий.
— Мне генерал аль дворник, но чтобы непременно беспристрастный свидетель был, — настаивал Александр Николаевич, — закон…
Соцкий послал городового на улицу за понятыми. Тот привел двух запоздавших прохожих.
— Вот понятые, — буркнул Соцкий и дал знак продолжать обыск.
Привыкла к обыскам в доме Поликсенья Ивановна, обычно отругивалась, а тут навалилось на нее тяжелое предчувствие — больно дерзко ведет себя Соцкий.
Все перерыли в доме городовые: на чердаке, в сарае. В предбаннике они пол разобрали. Не нашли ни оружия, ни литературы запретной. И все же Соцкий велел одеваться Ивану, Василию и Александру Николаевичу.
— Манирлих с цирлихом мне не устраивайте, — прикрикнул Соцкий. Он злился: ничего запретного не обнаружили, хотя по доносу за Емельяновыми числились и прокламации Петербургского комитета, и два револьвера системы «наган», и пять трехлинейных винтовок.
Арестованных увели. Замыкал шествие Соцкий. Через три недели Александра Николаевича вызвали в канцелярию тюрьмы, объявили, что свободен.
— А сыновья? — спросил он. — При обыске ничего не изъяли запретного.
В ответ писарь пробурчал:
— С воли наведешь справки.
Едва открыв калитку, Александр Николаевич почувствовал — дома неладно. Бойка радостно визжит, рвется с цепи, но никто не вышел на крыльцо.
Дверь в большую комнату была открыта, Поликсенья Ивановна сидела на кровати в подушках, без кровинки в лице.
— Один явился — парни разве не с тобой сидели? — первое, что спросила она, уронив исхудалые руки на подушку.
— Скоро и ребят выпустят, — успокаивал жену Александр Николаевич. — Отмоюсь в бане и начну хлопотать. Плохонький, а все-таки есть закон в России.
— Лихо, ой и лихо у нас! Позавчера возле постоялого двора еще городового прикончили, — шептала Поликсенья Ивановна сухими губами.
— Самосудничают анархисты проклятые. — Александр Николаевич сел на постель, погладил ее руку. — Убийство — дело уголовное, наши ребята взяты по статье политической.
— Параскева слышала, что наш пристав говорил трактирщику Ферапонтычу — позволит губернатор, так он наведет на реке Сестре порядок, каждого третьего мастерового упрячет в тюрьму.