В рядах образцовой затянули песню 1905 года:
Революционная песня катилась по Выборгской — центральной улице.
Попрятались городовые, закрылись лавки. В богатых домах опустили шторы на окнах.
Казалось, что мирно закончится демонстрация. Вдруг мальчишка, сидевший на дереве, закричал:
— Стражники! Спасайтесь! Стражники!
На конях с шашками наголо неслись по Выборгской стражники.
Сопротивление бесполезно, напрасно прольется кровь. Отход прикрывали молодые рабочие — прячась за заборами, они осыпали камнями стражников.
Через кладбище Николай пробрался на усадьбу родителей. Закрыв за сыном дверь на засов, Александр Николаевич сказал, чтобы он вымылся и переоделся.
— Пошевеливайся: нагрянут искать зачинщиков — полиция хорошо знает дом Емельяновых на Никольской.
— Пронесет, твой дом в стороне, — возразил Николай, но сменил перепачканные брюки и куртку. Он собрался на митинг. Отец не отпускал.
— Пережди, нарвешься на стражников: раз на рысях с шашками наголо, — получили, значит, приказ рубить головы.
Только Николай привел себя в порядок, как на крыльце послышались шаги.
— Вот и не пронесло, — сказал Александр Николаевич.
А к ним, спасаясь от нагайки стражника, заскочил Ноговицын.
— Не выгоните, у вас пережду, — переводя дух, сказал он.
— Выгоню, — серьезно сказал Александр Николаевич и провел Ноговицына в маленькую комнатку к Николаю.
— Судьба свела, — обрадовался Ноговицын, — собирался в Новые места к тебе зайти, потолковать. Печальное событие… Столько людей палачи уложили. Не можем же мы собраться и ни с чем разойтись. Что-то надо серьезное сказать, потребовать кончить с произволом и беззаконием.
— От царя или Государственной думы? — спросил Николай и пересел на кровать, уступив табуретку Ноговицыну.
— Лучше к думе обратиться, — сказал Ноговицын, — там все-таки депутаты от рабочей курии.
Николай предложил потребовать от правительства срочно провести следствие, виновных расстрела на приисках арестовать и судить, обеспечить пенсиями семьи погибших и увечных.
— И все? — спросил Ноговицын.
— По-моему, хватит, — смутился Николай.
— А главного виновника обходишь? — спросил Ноговицын. — Царю что — заздравную?
— Лучше… «Со святыми упокой», — зло пропел Николай.
Уговаривал Александр Николаевич сына и Ноговицына переждать, не спешить на Гагарку, — не послушались. Ноговицын через кладбище выбрался на станцию Курорт и поездом доехал до Разлива. Николай надумал идти прямо: меньше вызовет подозрений — навещал родителей.
Выборгская вымерла, у входа в ресторан прохаживался Соцкий. Напротив церкви Петра и Павла спешились стражники. Полицейские посты были выставлены у мостов — пешеходного, железнодорожного и плотины. Подходы к Гагарке были перекрыты.
Возле пешеходного моста городовой окликнул Николая:
— Эй ты, нашел время разгуливать.
— Кто разгуливает, а кто со смены, — соврал Николай: нужно спешить на Гагарку.
Городовой узнал Емельянова, пропустил. Мастеровой в Новых местах живет, идет домой.
36
С весны Соцкий стороной обходил дом Емельяновых на Никольской, побаивался старого оружейника…
В то злополучное воскресенье он, как и обычно, был на службе в церкви, стоял коленопреклоненно возле иконы великомученицы Варвары. Вдруг слышит сзади приглушенные голоса:
— Много панихид заказано?
— Первым у попа Соцкого поминовение: наша панихида — третья.
Соцкому стало дурно: несут вздор. И вдруг слышит — отец Сергий, новый поп, как грянет на всю церковь за упокоение души раба грешного Семена и о даровании ему милости божьей и царства небесного.
«…И царства небесного…», — возвышенно, как на литургии в честь августейшей фамилии, пел хор.
Соцкий похолодел: поминовение по нем служили. То-то ухмылялась на паперти Лизка емельяновская, а ее батька поставил рублевую свечу. Не пожалел, значит, целкового.
Тяжело передвигая одеревеневшие ноги, Соцкий выбрался на паперть. Солнце заливало площадь, тополя сбросили на землю свои кружева, но его теперь ничего не радовало. Он высыпал из кошелька на ладонь припрятанные медные монеты, роздал нищим. Взялся было за монетницу с серебром, откуда ни возьмись — Петруха Слободской.