Андреев не скрывал, что решение Емельянова его обрадовало, сказал весело:
— Расклад хороший получается: ложевую Кубяк взял, замочную — Творогов, Ноговицын — механическую… Начнем!
10 июля жандармский полковник сообщил в департамент полиции:
«Имею честь уведомить, что по донесению помощника моего в С.-Петербургском уезде подполковника Палькевича рабочие Сестрорецкого оружейного завода сего числа пришли на завод, но, не приступая к работе, около 7 часов утра вышли из завода, причем толпа рабочих запела революционную песню, выбросила красный флаг. Подоспевшей полицией толпа была немедленно рассеяна, и рабочие мирно разошлись. При этом никто из рабочих задержан полицией не был. Причиной означенной забастовки является выражение солидарности с забастовкой петербургских рабочих.
Меры к выяснению зачинщиков забастовки приняты».
Еще не отбыл Пуанкаре во Францию, как те, кто громче всех ликовал — сыновья деревенских богатеев, лавочники, — повалили на оружейный, заранее попрятались от надвигающейся мобилизации. Проходимцы и нестойкие людишки могли проникнуть в заводскую социал-демократическую организацию. Оружейники-большевики приходили домой только спать.
Николай запустил хозяйство. Надежда Кондратьевна долго крепилась, а остался в кошельке целковый до получки, упрекнула:
— Прикажешь еще одну заборную книжку в лавке у Колесникова открывать?
Без денег ораву не оставишь. В тот же вечер поехал Николай в город к морскому капитану получить деньги за проданную лодку, думал быстро обернуться, а его усадили за стол, еле-еле успел на «веселый» поезд. Вскочил он на ходу в вагон первого класса, огляделся — напротив на диване купец Грошиков. Сухо поздоровался и отвернулся к окну.
Грошиков покряхтывал, постукивал измятой газетой по коленке, чувствовалось, что ему не терпится заговорить.
Проехали Лахту, Ольгино, купец сильнее заерзал на лавке.
— С ума сойти, — проговорил он, ни к кому не обращаясь, — австрияки грозят двинуть на маленькую Сербию два с половиной миллиона солдат, две тысячи двести шестьдесят пушек.
За окнами вагона бежали по низинке к лесу огоньки, горело пересохшее в жару торфяное болото.
— И никто не вызовет пожарников, — возмутился Николай.
— До гнилушек ли сейчас людям, — сказал и горестно вздохнул Грошиков, — бедняжка Сербия выставит только триста тысяч солдат, только триста орудий.
Навязывал он разговор, а промолчать Николаю нельзя. Люди, еще недавно осуждавшие царствующий дом, теперь в патриотическом угаре теряют рассудок, заказывают в церквах и соборах молебны за здравие царя. Вчера в курзале толпа запретила симфоническому оркестру исполнять увертюру к опере «Парсифаль» — музыку написал немец Рихард Вагнер.
— Людей жалко, — уклончиво ответил Николай.
Грошиков был доволен: Емельянов, и то за войну, жалеет бедных сербов.
— Мокренько от австрияков и германцев останется. — Грошиков от избытка чувств сжал кулаки, повторил: — Мокренько.
— Как объявят мобилизацию, так на фронт? — спросил Николай.
— Отечество всюду можно защищать, — сказал нерешительно Грошиков и спохватился: — Годы… староват, но я готов надеть шинель. — И он с упоением принялся пережевывать подробности убийства престолонаследника Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги в Сараеве.
Николаю было тошно его слушать, и он вышел на площадку…
По высочайшему повелению в пятницу, 18 июля, русская армия и флот переведены на военное положение.
Спустя несколько часов в Петербурге и пригородах были расклеены царские повеления о мобилизации ратников.
А следом на заборах появилось объявление… Мобилизации подлежали лошади верхового сорта, первого разряда, годные в орудийную упряжку и обоз.
Лиза принесла брату сорванное ветром с забора объявление.
— Лошадь у царя дороже человека, по три сотни положил на голову, а за верховую еще накинул тридцатку, — сказал горько Николай.
У Николая был отгульный день, он спрятал в фуражку объявление и поспешил на завод.
В Сестрорецкую районную исполнительную комиссию РСДРП вошли шесть оружейников, среди них был и Николай. Нужно быть начеку. Царское правительство уже жестоко расправилось с революционно настроенными рабочими — противниками войны. Запрещен выход газеты «Правда». Брошены в тюрьмы видные большевики.
Буржуазия, черносотенцы в день объявления войны стояли на коленях у Зимнего дворца, пели «Боже, царя храни!».