Вчера мать отмечала третью годовщину смерти мужа. Надежда Кондратьевна проканителилась с ребятами, едва-едва успели к началу службы. На паперти и в церкви было много военных. Отпевали подпоручика, погибшего на Молодечно-Виленском направлении. Девятнадцатилетнюю вдову вынесли без памяти из церкви.
До конца службы не выстояла Надежда Кондратьевна. Жара, запах ладана, приглушенные рыдания — ей стало дурно. Следом выбрался на паперть Николай.
— Пройдемся к заливу, — предложил он, — там посвежее.
В Дубках, на тенистой аллее, они встретили пышнотелую девицу, затянутую в корсет, в компании Грошикова. Они весело собирали пожертвования раненым Кронштадтского лазарета. Девица, одаривая дежурной улыбкой, прикалывала трехцветные флажки прохожим, а купец с поклоном подставлял кружку.
— Кто воюет, а кто представляется патриотом, — разозлился Николай. Он вспомнил разговор в вагоне в канун мобилизации.
И вот снова эта девица, вырядившаяся под гимназистку: на ней была соломенная шляпа с вычурно выгнутыми полями, а в тощие косы вплетены белые банты. Распахнула калитку, взбежала на крыльцо. Под мышкой держала папку, в вытянутой руке — непроливайку и вставочку.
Надежда Кондратьевна не пустила девицу дальше кухни. Та брезгливо оглядела обеденный стол, дотронулась кончиками пальцев до клеенки.
— Фуляровым платком, барышня, проведите по столу, не запачкаетесь, — с вызовом сказала Надежда Кондратьевна.
— Это прошение, а не счет прачки, — девица вспыхнула. — Надеюсь, мадам, вам дорога Россия?
Девица обмакнула вставочку в чернильницу, ткнула пальцем в низ прошения, где уже было десятка полтора подписей.
— Здесь распишитесь.
Медлительность Надежды Кондратьевны девица приняла по-своему.
— Неграмотная — поставьте три креста, — снисходительно разрешила она.
— В гимназию не бегала, а грамоте, насколько нужно, обучена, — сказала Надежда Кондратьевна и положила вставочку на угол стола. — Позвольте уж прочитать прошение, своей головой живу, сама решу, стоит ли прикладывать руку.
Перепудренное лицо девицы вспыхнуло.
— Прошение подписали госпожа Смолкина, племянница командира крепостного района, балерина Мариинского театра, — перечисляла она раздраженно.
— Барыни свои и чужие мне не указ. — Надежда Кондратьевна положила перед собой прошение, отдернула занавеску — на кухне посветлело.
— «Девицы и женщины, проживающие в Сестрорецке и поселках, — читала медленно вслух Надежда Кондратьевна, — спрашивают вас, военный министр Керенский, по какому праву противитесь составлению закона о привлечении к воинской повинности женщин и девиц. Разве мы не свободные гражданки, разве мы не патриотки, разве мы не способны на отважные подвиги?»
— Мокрохвостки бесстыжие, ума нет, чтобы вытребовать с фронта солдат, — сами просятся на войну. Мало германцы мужиков поубивали и покалечили, — заругалась Надежда Кондратьевна. — Кофточки, лифчики прачкам отдают стирать, а туда же… В Козьмы Крючковы. Моду взяли по домам шляться: то на заем свободы, то еще с каким побором, а теперь совсем свихнулись…
— Боитесь поставить подпись? — проскрипела девица. — Уверяю, вам не грозит мобилизация. Просим брать на войну женщин и девиц от восемнадцати лет до двадцати одного года.
Надежда Кондратьевна кинула взгляд на девицу.
— И ты, голубушка, давно не невеста. Себя тешишь, а парней не проведешь.
— Грубиянка, пожалуюсь!
— Беги, жалуйся самому Керенскому! — Надежда Кондратьевна распахнула дверь.
Девица опрометью кинулась из кухни, Надежда Кондратьевна — за ней на крыльцо, крикнула вдогонку:
— Побеспокоишь еще — крапивы нарву и под подол запихаю.
На улице в тот час не было прохожих, но кто-то, видимо, наблюдал со двора за бегством девицы. Николай узнал об этом от Анисимова, когда встретился на заводском дворе.
— Знатно твоя супружница турнула девку, посулила крапивы напихать, — говорил Анисимов. — У Смолкиных отпаивали дуру валерьянкой.
— С крапивой хорошо, — похвалил Николай.
— Следовало эту потаскуху поучить, чтобы не шастала по чужим дворам, но беда — доктор Соловьев ей благоволит, — сказал Анисимов, — натравит свою черную сотню, счеты сведут, как с оружейником Хлебовичем. Помнишь ведь, черносотенцы подстерегли его на кладбищенской тропинке, били смертно, затем бросили в яму, завалили хворостом и осиновый кол воткнули.
— Не из пугливых, — сказал Николай.
С гудком вышел из проходной Николай, а Зоф уже его поджидал на горушке.