— Подыши, Фирфаров, подыши свежим воздухом, вони наглотался, она у нас злая, ей что — человек, быка свалит с копыт, — участливо говорил мастеровой, а у самого — запекшиеся губы и лилово-зеленоватые дуги под глазами.
— Горит. Христа ради, льду бы… — шевелил губами больной, уронив руку на грудь.
Мастеровой снял с себя нательную рубаху, сунул парнишке.
— Намочи и бегом сюда.
Положив на грудь Фирфарову мокрую рубашку, мастеровой сказал:
— Без мудрости, Егорыч, стащим тебя в больницу, доктор поглядит, постукает, лекарство пропишет, поваляешься денька три и оживешь.
— Отлежусь дома, до гудка бы простоять, больных-то у нас не жалуют, сгонят с места. — Фирфаров застонал. — Иди, не канителься со мной, под штраф угодишь, а ироду набреши поскладнее: вызвали-де в контору.
— Так я пойду, — сказал мастеровой. — Прислать кого?
— Оставь мальчишку, — попросил Фирфаров. — Отпустит, с ним доберусь.
Сердобольный солдат вынес из караулки медный чайник и кружку.
— Выпей, чай своей заварки, не казенный. — Солдат, опустившись на корточки, налил полную кружку душистого чаю.
— Маленько полегчало. — Фирфаров вернул кружку. — Хорош чаек.
— Не уйдешь от лазарета. Без здоровья оружейному ты не нужен, — уговаривал солдат. — Отведу.
— Справку освободительную дадут, а на что она, — шептал Фирфаров, — бумажка докторская деньги и боны не заменит. Лавочник Колесников на что терпелив, и то погрозил: не погашу долг — лишит заборной книжки. Шутка сказать — рассчитаться за все, что наели. Прошлый месяц я десять ден прохворал, вдобавок мастер штрафанул. А за что?.. И самому сатане неизвестно… В получку выдали две трешницы и серебряной мелочи. Жена отвезла в ломбард самовар. Из чугуна чай пьем. Ох, жжет. — Фирфаров застонал и перевалился на живот. — Нанюхался окаянных зелий. Они не то что легкие — золото растворяют.
Николай Емельянов возвращался со стрельбища, носил котелок щей батьке. Из милости взяли старого на поденку — протирать винтовки после стрельбы, положили сорок копеек в день, как мальчишке.
Старший сын у Емельяновых крупнее отца, бороду не отпускал, носил усы, а вот проницательный взгляд глубоко посаженных глаз был емельяновский.
Николай прибавил шагу, еще издали по зеленой косоворотке узнал Фирфарова.
— Свалила все-таки отрава. Пока не поздно, — перебирайся к нам в инструментальную, — предложил Николай. — Тебе жить и жить. Дочки еще не на выданье.
— Жалованье в инструментальном пожиже, — обронил Фирфаров. — Рано семью завел. Достучу в травилке. Пенсию честь честью положат.
— Здоровьем не дорожишь, стой у чана, — рассердился Николай. — Жди, положат пенсию и деревянный мундир.
— Месяц до конца не дотянул, а пятый раз вытаскивают, — невольно пожаловался Фирфаров и усмехнулся: — Повезло, в рубашке родился, мастер не заметил, как свалился, а то бы отвел душу. Пособите, братцы, — Фирфаров, держась за солдата и парнишку, поднялся с земли, — поплетусь.
И пяти шагов он не сделал: подкосились ноги, солдат успел придержать за локоть.
— Прижало, не миновать доктора, а он уложит в постель, — с болью вырвалось у Фирфарова. — Эх, не жизнь, каторга без кандалов.
Он высвободил руку, словно проверял себя, сделал шаг, еще шаг — и повалился. Не поддержи опять солдат — упал бы.
— К морю и теплому солнцу сердешного отправить, — сказал солдат, — еще молод, осилит хворь, а с годами она глубже запрячется, на лопатки положит.
Под руки увели Фирфарова к врачу. А Николай остался у старого тополя. Незаметно подошел Анисимов.
Из окна мастерской увидел, как отхаживали Фирфарова.
— В чем душа держится… Помню, я в один день с Егорычем поступал сюда, на казенный, — заговорил Анисимов.
— Он, пожалуй, недели на две позже, — сказал Николай, — Припоминаю, в образцовую и механическую мальчиков набрали, место было лишь в красилке-травилке. В метрике прибавили ему лет, а жизнь-то укоротили.
— Жалость у нас бабья, — Анисимов сжал кулак, — погоревали, повздыхали — и разошлись. Недавно Землегляд мастеровых прутиками назвал. По очереди нас ломают, Фирфаров не первый. А кто следующий? И все безропотно.
Николай слушал рассеянно, оживился, когда Анисимов невзначай упомянул Землегляда.
— Что за человек?
— Познакомлю, — пообещал Анисимов, — вот у кого нашему брату ума набираться.
Анисимов случайно взглянул на чайник, мокрую рубашку в траве и заговорил о Фирфарове.