Не могу. Многие пытались, но эта огромная круглая женщина даже не моргнула? Никакого удовлетворения? Сохрани нас Господь.
Вот именно, так все и было. И мое третье и последнее испытание было неустанно трудиться над этой женщиной сорок дней и ночей подряд и добиться успеха.
Обычному бабнику такое не по плечу.
Никоим образом, О'Салливан.
Кто? Как ты сказал? В смысле, О'Рейли. Что ж, дыша испепеляющими парами чеснока, я подошел к роскошной кровати этого громадного существа женского пола и увидел. Что это было за создание! Ее груди были как барханы в пустыне, ее животы громоздились как горы, а у подножия этой гряды был огромный колтун, окутанный паром и источающий сок девственных джунглей. Хотя, если честно, я никогда не видел джунглей.
И вкратце?
Вкратце, она была великолепна, великолепна как любое божье творение, и она-то уж точно могла проверить мою силу.
Я уже притомился.
Ха! Я приступил к делу, и через десять дней одна из служанок царевны на цыпочках вошла к нам, чтобы посмотреть, как идут дела. Мой материк женского пола, кажется, слегка приоткрыл глаза.
Он уже устал? шепнула девочка на ухо материку.
Не-е-е-е-е-е-е-е-е-ет, вырвался из недр громовой звук.
Это правда?
Да, О'Ши. Девочка вернулась, когда прошло двадцать дней, и уже без слов было видно, что глаза моего материка выпучились, остекленели и уставились в пустоту.
О господи. Через месяц дело еще немного сдвинулось?
Тогда-то все и началось. Сначала глухой стон из-под земли, потом центральный хребет сотрясся в долгом спазме. И так продолжалось следующие десять дней, О'Флаэрти, десять дней без отдыха и без перерыва. Глаза зажмурены, вскрики, бульканье и икота потрясали джунгли, горы и пустыни целых десять дней. И так долго она ждала минуты, когда оно придет, что оно пришло, сильное и долгое.
Поразительно.
Да, О'Риган. И на сороковой день, изнуренная, она перекатилась на бок и наконец захрапела.
Захрапела наконец? Вот это да… Какое испытание. И после этого царевна приняла тебя?
Приняла.
Очень мило.
Очень, О'Лири. Вообще-то это было несравненно.
Могу поверить.
Джо встал, закурил сигарету и пошел прочь от купели.
Думаю, скоро пойдет дождь, сказал он.
Хадж Гарун повернулся и уставился на него. На его лице появилась улыбка.
О чем ты, О'Терати? Дождь уже идет.
Джо пожал плечами.
Ты прав. Знаешь, будет лучше, если ты опять станешь звать меня пресвитером Иоанном. Может быть, тогда я смогу уследить за собой.
Если хочешь — пожалуйста.
Да.
Видишь ли, начал Хадж Гарун, взбираясь на берег и оглядываясь на илистую купель. Понимаешь, о подвигах, которые я совершил, чтобы завоевать сердце царевны, в Иерусалиме говорили несколько веков.
Я не знал, но могу понять. Твои подвиги и впрямь удивительны.
Потом их записали и опубликовали. Но знаешь, ни разу не упомянули моего имени. Ни разу. Они всегда приписывали эти подвиги другим, людям, чьи имена сами же и придумали.
Может быть, так оно и должно быть, сказал Джо. Может быть, это и есть судьба героя.
Как вмятины на моем шлеме, ты хочешь сказать?
Как это?
Никто, кроме меня, не знает, как они там появились.
Гляди-ка, так оно и есть.
Любопытно, пробормотал Хадж Гарун.
Ну-ка постой-ка, сказал Джо, мне тут вот что в голову пришло. Разве не ты мне говорил, что именно во времена персидского нашествия ты начал терять влияние в Иерусалиме?
Правильно.
Это из-за царевны и подвигов? Тебя перестало хватать или что-то вроде этого? Это все же довольно утомительно.
Хадж Гарун вздохнул.
Да я себя неплохо чувствовал во времена персидского нашествия. Просто из-за тогдашних своих сексуальных опытов я век-другой был несколько не в себе. Я был полностью поглощен сладострастными видениями, и это сильно сократило мой словарный запас. Когда я открывал рот, все, что я мог сказать, было письки и сиськи, трахни и отсоси. Эти слова были такие чудные, когда мы с царевной шептали их друг другу, но на публике они как-то меняли смысл. Они становились прямо-таки неприличными. Если честно, я оперировал десятком слов, не больше.