Полковник задумчиво погладил свою фальшивую блондинистую бороду.
Катастрофа, я вас понимаю. Конечно, я всегда знал, что вождь славится своей хитростью, но и подумать не мог, что он хитер настолько, чтобы завладеть целой британской бригадой в Индии.
Но что мне делать?
Ничего, вот разве что найдете ирландца, который сумеет его уболтать и вернуть ваши полки. Это, кажется, единственная надежда. Вам надо найти ирландца и умолять его помочь.
Ирландца?
Да. По какой-то странной причине у этого вождя всегда была слабость к ирландцам.
Почему, ради всего святого?
Кто знает. Может, он думает, что они любят огненную воду не меньше, чем он сам. В конце концов, его зовут Пьяный Медведь.
В шесть двадцать французский иконокрад и педераст вскочил из-за стола и стал биться головой об стену. Чернокожий судья схватил его в охапку и вывел на улицу.
Тихо, парень.
Мать твою, вы же видели, что этот жалкий дикарь сотворил со мной, жуя кукурузу? Он выиграл у меня все иконы, которые я уже украл, и все, которые мне еше предстоит украсть. Десять лет подряд я должен отдавать все ему и говорить, откуда я это взял. И мальчиков тоже. И вдобавок я должен провести какое-то время в чистилище.
Где это?
Где-то здесь, в Старом городе. Пожилой священнослужитель, больше известный как монастырский пекарь, заправляет там всем. Я должен прийти туда завтра после полудня, меня туда отведет ирландец, тот, что с нами играл. И каждый день, пока угодно монастырскому пекарю, я буду рабски трудиться у горячей печи, выпекая хлеб в форме креста и восхваляя в молитвах Святую Деву. Этот монастырский пекарь будет моим поручителем.
Чистилище, задумался чернокожий судья, рабство у горячей печи. И все из-за украденных икон. Кажется, индейский вождь и впрямь избрал тебя сегодня особой мишенью. Не кажется ли тебе, что, несмотря на свое примитивное мышление, он не пришел в восторг от того, что ты торгуешь крадеными святынями христианской религии?
Мать твою, да почему? Он же дикарь! Просто в голове не укладывается. Зачем только я приехал в Иерусалим и ввязался в эту чертову игру!
Многие, сказал чернокожий судья, многие говорили так до тебя, и подозреваю, еще многим суждено это повторить.
А в комнате, где играли в покер, вождь Пьяный Медведь плясал финальную джигу вокруг стола. Вошел чернокожий судья, подобрал мундштук кальяна и уселся рядом с драгунским полковником, который довольно хрустел зубчиками чеснока. Он затянулся. В комнате оставались всего трое.
Джокер — Святой — город — Востока, орал вождь. День приходит — ночь уходит, время помочиться, время смотреть — счастливые — сны — в райских охотничьих — угодьях, счастливо — спит — вождь — Пьяный — Танцующий — Медведь, вождь — Истинный — О'Салливан — Бир.
Издав счастливый воинственный клич, он, приплясывая, вышел за дверь. Чернокожий судья снял диадему в виде кобры и поправил белый парик.
Нам по пути, полковник?
Полковник кивнул и сунул хлыст под мышку. Они вместе вышли в переулок и побрели прочь от лавки Хадж Гаруна. На город спускался рассвет.
Длинная ночь, сказал Мунк.
Такие здесь часто бывают, отвечал Каир.
Они завернули за угол и столкнулись лицом к лицу с английским полисменом. Он в удивлении воззрился на их парики и маскарад. Мунк прикоснулся рукоятью хлыста к фуражке.
Офицер, мы вполне в состоянии найти дорогу. Это верховный судья Судана, а я его адъютант, откомандированный сюда покойным императором Францем Иосифом, согласно предпринимаемым в святой земле мерам безопасности. Мы вышли на утреннюю прогулку, чтобы взглянуть на некоторые достопримечательности, прежде чем соберутся толпы.
Сэр, гавкнул полисмен, отступая и отдавая честь. Каир милостиво кивнул, а Мунк улыбнулся. И пошли дальше.
Знаешь, сказал Каир, этой ночью стоило потрудиться хотя бы для того, чтобы разорить того француза.
Мерзкий негодяй, поделом ему. Но ты не хочешь ли сказать, что он к тому же из РБУ?
Да, около месяца назад его завербовали молодчики Нубара из Управления Мертвого моря. У меня 1 в тех краях есть дилер, он держит меня в курсе.
Мунк кивнул.
Нубару, наверное, это дорого обходится — все время посылать к нам игроков и терять такие суммы. Я уж думал, ему это поднадоест. Отчаянный он, этот маленький албанец.
Сумасшедший — будет вернее, сказал Каир. Но все равно. Не вечно же нам его терпеть.