Отец Зенон улыбнулся своей мягкой улыбкой.
Священник вполне может счесть значимым такие совпадения. Особенно здесь, в Иерусалиме, где мы радеем о вере и свидетельствуем о Его жертве.
Понимаю, сказал Джо. Странная история, даже пугающая.
И потом, собрав воедино все, что он знал о жизни последнего из Скандербег-Валленштейнов, а знал он много, гораздо больше, чем рассказал Каиру или кому-нибудь еше, — даты исчезновений этого албанского фанатика-трапписта, который покинул свой орден и ушел в Синай, чтобы подделать Библию, — собрав все воедино, Джо конфиденциальным тоном задал отцу Зенону свой вопрос.
А чем занимался брат Зенон в фундаменте все эти двенадцать лет? Об этом что-нибудь говорят?
Он якобы проводил время в молитве, но больше ничего не известно. Не желая нарушать его уединение, никто из священников не входил к нему.
Да, конечно. А не посещал ли его кто-нибудь помимо священников, кто-нибудь из мирян?
Отец Зенон удивился.
Почему ты спрашиваешь?
Да без причины. Просто интересно.
Это странно, потому что к нему действительно приходили. Очень редко, но это запомнилось, может быть, именно потому, что бывало так редко. По слухам, раз в год. И еще потому, что священники удивлялись, как он общается со своим посетителем, особенно если вспомнить, что он принял обет молчания.
Может быть, им не были нужны слова. О посетителе что-нибудь известно?
Ничего определенного. Известно только, что он был очень стар.
Араб?
Теперь отец Зенон был поражен.
Да, прошептал он.
А во что он был одет, об этом ничего не говорили?
Говорили только, что он был в линялой желтой накидке. Это важно? Это что-нибудь значит? Ты не можешь себе представить, как нас это интересует. Если бы только мы знали больше. Если бы только я знал больше.
Отец Зенон сцепил руки и опустил глаза.
Извини меня, я забылся. Негоже разгадывать это, как ребенок — головоломку. Многого в этом мире мы не знаем, и еше больше мы не узнаем никогда, так уж повелось, это неизбежно. Никто из нас ни ты, ни я — не в силах противиться этому закону.
И вот отец Зенон смиренно опустил глаза и смиренно отринул вопросы, искать ответ на которые, возможно, было искушением. И Джо понял, что кроме тех, к кому Хадж Гарун заглядывал во время своих ежегодных обходов Священного города — кроме безымянного башмачника у Дамасских ворот, чью жалкую каморку Хадж Гарун все никак не мог найти, кроме безымянного безумца, который, бормоча себе под нос, беспрерывно бродил туда-сюда по ступеням храма Гроба Господня, он навещал и религиозного фанатика, гениального лингвиста, с которым говорил на арамейском — языке, последний раз звучавшем в Палестине две тысячи лет назад.
Последний из Скандербег-Валленштейнов двенадцать лет совершенствовал свое мастерство в щели фундамента в Иерусалиме — обучался писать обеими руками, потому что иначе на дело его, ждущее в пещере Синайской, не хватит сил человеческих. Он готовился создать самую выдающуюся подделку в истории человечества.
И вот под тем самым домом на крыше, обителью иерусалимской мечты Джо, прямо здесь, в щели фундамента, лежал подлинный манускрипт, который Валленштейн доставил с Синая, завершив подделку, — легендарное творение, цель множества поисков, документ, не упоминаемый ни в одной хронике, сложный и противоречивый, воплощение бесконечности, — подлинная Синайская библия.
За его спиной тихо ворковали и засыпали один за другим голуби. Джо лежал под звездами на животе, осторожно заглядывая через край каменного мостика, который вел на его крышу. Он задержал дыхание и посмотрел вниз, на узкий внутренний двор, где горела одна-единственная лампа. Отец Зенон стоял у гончарного круга, а перед ним, в мягком желтом свете, на земле сидела Тереза и смотрела на медленно обретающий форму кувшин.
Отец, шепнула она, оно снова приближается.
Следи за кругом, дитя мое. Следи за его вращением.
Но я боюсь. Я всегда так боюсь, когда оно приближается.