— Вы видели много ненависти, Лиффи.
— Естественно, ведь я еврей. То есть, когда я не король старой Англии. Или шут. Или Святой Дух в какой-нибудь вневременной сказке о жизни, смерти и воскресении.
— Вы складываете всё в одну корзину, Лиффи.
— Это только потому, что я много странствовал и видел так много людей и мест, что не могу притворяться, будто мне легко выделять разные звуки мира или обманывать себя, считая их простыми «трали-вали», а не непредсказуемо сложными фугами… Ненавидеть еврея? Что может быть проще? Это же так просто — ненавидеть дерево или ветер или восход солнца. — Лиффи поднял глаза. Джо он показался вдруг очень маленьким и хрупким. — Но я слышу и простые, чистые звуки, Джо. Вы можете подумать, что я желчный человек, который видит в жизни только горькие вещи, а это совсем не так. Есть и хорошее, есть масса добрых людей, которые мне интересны. Просто сейчас, с войной и нацистами…
— Я понимаю, Лиффи.
— А вы? Вы? Могу я поделиться с вами тем, что чувствую на самом деле? — Лиффи улыбнулся смущенно. — Знаете, что я на самом деле чувствую в глубине души? Я чувствую, словно внутри меня, как по церковной ризе, вышиты золотые колокола и зёрнышки граната. — Лиффи улыбнулся. — И это ощущение даёт мне надежду, что я смогу идти дальше, что не убоюсь зла, как бы ни был тёмен путь впереди.
— Вы можете расшифровать их значение, Лиффи? Вы можете сказать мне, что означает золотой колокол? А гранат?
Лиффи опустил глаза.
— Да, — прошептал он. — Я постоянно чувствую всех людей разом. И вас, и каждого человека. Ибо мы — странные и чудесные создания, и звуки в наших душах столь же ясны, как звон золотого колокола. И на языке у нас, помимо сладости зёрен граната, выросшего под жарким солнцем, всегда есть привкус от праха земного. — Лиффи посмотрел сквозь потолок и улыбнулся. — Так что я не напрасно много бродил и играл много ролей, Джо. Жизнь — это удивительное благословение, и чем больше мы о ней узнаём, тем становимся богаче. Ковыляя в пыли, мы слышим звон золотых колоколов.
Тут Лиффи резко сел на кровати и засмеялся, сверкнув двумя идеальными рядами блестящих белых зубов. Затем пальцы его замерцали перед ртом, плечи обвисли, и он превратился в маленького сморщенного человечка, дряхлого и беззубого. Поднял вынутые изо рта зубные протезы и посмотрел на них, как кукловод двигая один, а затем другой.
Вниз пошла нижняя пластина. Смех.
Вверх пошла верхняя пластина. Трагедия.
Лиффи засунул протезы на место и посмотрел на Джо.
— Жубы, — сказал он и пошамкал ртом. — Зубы. Они фальшивые. Я тут намедни сформулировал «Закон Лиффи»; он гласит: хорошие зубы говорят о незрелости. Поразмыслите, и вы увидите, что я прав. У кого хорошие зубы? Догадались? Вот! Естественно, и мы с вами чьи-то дети. Даже самый мудрый человек в мире для родителей всё ещё мальчик. Но это не моя проблема, чужая; я отвлёкся. Так вот, я не мудрый, и пока не старый, а моя проблема — нерешаемая, навсегда. Это просто жопа!
— Вы достаточно практичны, Лиффи.
— Нет, недостаточно, как вы скоро убедитесь. «Я понимаю пользу практичности, но быть практичным мне никогда не хотелось. На самом деле, когда я изучаю себя, то прихожу к выводу, что фантазии всегда значили для меня больше, чем полезные знания». Это цитата. Вы знаете, кого я процитировал?
— Кого-то из охотников за Синей Птицей?
— Да, Эйнштейна. Кстати о птичках, моя Синтия теперь отказывается со мной спать. Потому что я втянул её в неприятности с начальством, с Блетчли.
— Мне очень жаль.
— О, она это переживёт. А вот как общение с ней аукнется мне? Синтия ждёт от Ближнего Востока романтики, поэтому хочет, чтобы в каждую нашу встречу я был кем-то другим, новым. Одну ночь я солдат из Бомбея, без ружья, копьём яростно атакующий Хайберский перевал, не снимая ботинок. А на следующую — арабский шейх, в одержимости своей борзой сукой катающийся по ковру. — Лиффи нахмурился, его настроение изменилось. — Романтизм? Воображение? Но не всегда ли человек был загадкой? Было ли ещё что-нибудь настолько противоречивым от самого начала времён? Он мечется от возвышенного к безобразному, от Эйнштейна к Синтии, и так по кругу, как говорил Заратустра. — Лиффи застонал. — А истинное дно — это нацистские «сверхлюди». До войны немцы очень возбуждались реслингом мускулистых блондинок в грязевой яме. После того, как в кабаре заканчивалось вечернее представление, с желающих собирали дополнительную плату и устраивали эксклюзивное шоу. Полуобнажённые женщины, хрюкающие в грязи под аккомпанемент Баха и Моцарта, ревущий электропатефон с драматическим переключением на Вагнера в момент продвижения в Panzergroupcommander того, кто хрюкал громче всех, сумевшего вдавить всех остальных в грязь… Да. — Лиффи задыхался и брызгал слюной. — А вы заметили, что когда Роммель носит гражданскую одежду, он выглядит как мелкий хулиган? Щербатая швабская шпана? До войны он успел послужить комендантом штаб-квартиры Гитлера. Как он им стал? Должно быть, снискал расположение, не так ли? И Гитлеру, надо полагать, понравилось то, что он увидел в Роммеле, что говорит нам об этом «пустынном Лисе» гораздо больше, чем нынешние боевые столкновения… Гитлеру он нравится? Это хорошо? — Лиффи схватился за горло и на мгновение Джо показалось, что он сейчас задохнётся. — Для прибывшего из Нового Света я могу показаться чрезмерно чувствительным к образу, который нахожу в этом германском термине, Panzergroupcommander. Честно сказать, внутри мне намного хуже, чем вам видится при взгляде снаружи. Намного хуже. Это гусеничное слово — для меня просто воющий кошмар. С таким же успехом можно встряхнуть во мне ту же первобытную черноту, если крикнуть мне в ухо: «Казак!». — Лиффи вздрогнул и повёл плечами. Вздохнул. — Эти озарения каждый раз немного укорачивают мне жизнь.