Ахмад отвёл взгляд.
— Конец наступила осень. Нил, неся верхний слой почвы Эфиопского нагорья, всё ещё был красным; ночи больше не были наполнены песчинками пустыни и стали прохладными. Вода в великой реке быстро убывала, а из моего отца утекала жизнь. К тому времени, после операции на горле, он уже не мог говорить.
«Поднимите меня с подушек, — написал он вечером на бумажном листке. — Позвольте мне в последний раз услышать прекрасные колокола»
…И на этом всё закончилось. Он умер у меня на руках.
Ахмад медленно поднял глаза, его огромное мальчишеское лицо измученно смотрело на Джо, а голос шептал:
— Понимаете? Я участвую в Движении для того, чтобы почтить память моего отца, хотя в глубине души знаю, что это не более чем фарс, когда-то использованный кем-то, использующийся сейчас. Занимаюсь этим, чтобы оправдать своё существование… В жизни каждого есть своё Движение. Но, в конце концов, какое это имеет значение? Какая разница, как прожить отведённое тебе время?
…Но чего я не могу понять, так это почему мой отец не провёл свою жизнь с ослиными колокольчиками? Почему он не делал их или не продавал или не занимался чем-то ещё, катаясь на осле, раз он любил эти весёлые звуки больше всего на свете?
Губы Ахмада задрожали. Боль исказила его массивное лицо.
— Почему люди не делают то, что делает их счастливыми? Почему они позволяют себе попасть в ловушку? Почему бы им просто не жить…
Ахмад закрыл лицо руками и тихо заплакал.
Ахмад шумно высморкался.
— Пожалуйста, простите мне эту слабость.
Он снова высморкался. Лицо его просветлело.
— Послушайте, могу я в качестве извинения предложить вам аперитив?
— Ты, должно быть, умеешь читать мысли, — сказал Джо. — Значит оставишь отель пустым?
— Нет, не совсем так. Мой городской дом расположен так удобно, что совмещать работу и дом не проблема, — сказал Ахмад, исчезая за прилавком.
Джо подумал, что Ахмад достаёт сандалии, и повысил голос.
— Городской дом, говоришь? Это значит, что есть и загородный дом?
— Сейчас нет. Но до войны я владел небольшим коттеджем на краю пустыни. Последняя война, то есть не эта. Моя война. Коттедж был восхитительным маленьким убежищем, где я по выходным отдыхал душой. В те дни я не только писал стихи и играл в теннис, но и участвовал в гонках. У меня был один из первых в Каире трёхколёсных велосипедов, одна из тех быстрых машин, которых вы больше не увидите на дорогах; переднее колесо почти такое же высокое, как человек. И вот я в своих блестящих гоночных очках несусь по какой-нибудь дороге у реки в любое время дня и ночи, два белых диска очков отражают солнце или Луну, а я мчусь со смехом, этакий трёхколёсный Сфинкс… О да, в те дни я был самой скоростью. «Держите свои шляпы, — говорили люди, — едет Ахмад».
Представьте: в садах вдоль Нила поедают салаты и жареных голубей праздные толпы гиппо. Кругом ярко-алые цветы и священные белые цапли. По красной земле перед вами расползаются змеи и прыгают неуклюжие сизые птицы, с сердитыми криками взлетая в самый последний момент. Идёт гонка от пирамид до Нила. И представьте себе волнение, прокатывающееся по толпам болельщиков у финиша, и поднимающийся торжествующий крик, когда из пустыни появляется первый велосипед. И все, как один, подхватывают кричалку: «Держите шляпы… едет Ахмад!».
— Представляю, — сказал Джо.
— Скорость, — пробормотал Ахмад. — Быстрее и быстрее, мне всегда хотелось ещё.
Он сделал паузу.
— Работая в то время декоратором интерьеров, я очень заботился о своём внешнем виде. Но не только поэтому — я являлся ещё и лидером Братства, а это означало, что люди шли ко мне за советом. В те дни в Каире бытовала поговорка: «Если сомневаетесь, спросите Ахмада».
Ахмад всё что-то шарил за прилавком. Джо слушал его, наблюдая за большим потрёпанным котом, сидевшим на брусчатке тротуара у самого входа в отель. Рыжеватый кот, щурясь, облизывал лапы. Внезапно он прервал гипнотическое занятие и уставился прямо на Джо.
— Должно быть, у тебя был чудесный дом.
— Ох да, — голос Ахмада был приглушённым. — Как поёт Лиффи: «Прохладные ночи и жаркие дни». Но потом пришла небывалая песчаная буря и всё испоганила. И когда однажды как обычно на выходные я приехал в своё убежище, то обнаружил что ничего целого там не осталось.
— И ты решил не восстанавливать?
— У меня не было выбора. Это случилось во время войны; и вкусы людей менялись и всё менялось и мой бизнес по декорированию интерьера шёл от плохого к худшему. Скоро я больше не мог заработать ни пенни. Появились новые — молодые и дерзкие — дизайнеры, а я вышел из моды.