— И теперь, — сказал Джо, — мы подошли к другому превосходному устройству, также изготовленному здесь, в «Оптике Коэна».
Устройству для увеличения или уменьшения, а также полезному для рассматривания сути вещей… Я надеюсь, сработает.
Джо приставил к глазу неправильный конец подзорной трубы. И посмотрел на Коэна.
— Вот таким образом мир выглядит исключительно чистым и опрятным. Ты когда-нибудь задумывался, почему?
— Почему? — спросил Коэн.
— Потому что маленькая кучка выглядит опрятно. Вот почему мы так стараемся уменьшить количество вещей, поместить их в категории и дать им ярлыки — чтобы мы могли притвориться, что знаем их, и они нас не потревожат. Привести в порядок… Это успокаивает нас, естественно, ведь кто захочет вечно жить среди хаоса?… Ну, на самом деле не так долго, потому что мы не отвечаем за всё и не можем понять всё на свете. Мы играем в маленькую игру; как, бывает, дети выстраивают свои игрушки и дают каждой имя и сообщают игрушкам, что они собой представляют и почему… и мы притворяемся, что можем делать так с жизнью, выстраивая по-своему усмотрению людей и говоря себе, что они делают, и называем это историей.
Мы упорядочиваем хаос, когда раздаём имена.
Джо опустил подзорную трубу.
— Знаешь что, Дэвид?
— Что?
— Жизнь совсем не такая. У нас не получится повесить бирку на Стерна и оценить его дела. Десять или двадцать противоречивых прилагательных, возможно, опишут все его стороны, но насколько это поможет нам определить его сущность?
Джо покачал головой.
— Правда Стерна так же сложна и хаотична, как и сама жизнь. И он человек, и он собрался умереть.
Джо погладил подзорную трубу.
— Хорошее качество изготовления. Сделана твоим отцом для его друга Ахмада. Того самого Ахмада, который сейчас служит портье в библейских руинах под названием «Отель Вавилон».
Коэн в замешательстве и неуверенности смотрел на подзорную трубу.
— Но почему? …?
— Ты имеешь в виду, почему твой отец сделал это для Ахмада? Да потому что в те дни Ахмад был королём бульваров, а королю полагается присматривать за своим королевством. Конечно, в то время подзорная труба была шуткой, зато теперь Ахмад, поднимаясь в субботу вечером на крышу отеля «Вавилон», использует её чтобы искать свой потерянный город. Как евреи стремятся восстановить потерянную родину.
Коэн опустил глаза. Джо заговорил очень тихо.
— Твой отец погиб во время Первой мировой, я знаю. И знаю, что он служил в британской армии. Палестинская кампания?
— Да, — прошептал Коэн.
— Значит, молодым. Примерно твоего возраста?
— Да. Это был странный несчастный случай. Турки уступали Иерусалим британцам без боя, но скрывавшийся в горах турецкий дезертир зачем-то выстрелил в отца. Один выстрел, потом он бросил винтовку и сдался. Неграмотный человек, крестьянин. Он не знал, что его армия уже покинула город.
— Твой отец и Стерн были одного возраста?
— Да.
— И после этого Стерн позаботился о твоем воспитании, да?
Коэн поднял глаза и посмотрел на Джо.
— Как ты догадался?
— Потому что именно так поступил бы Стерн. Это путь Стерна.
Коэн опустил глаза и с большим чувством произнёс:
— Если бы не он! Он поддерживал мою мать и дал нам возможность сохранить «Оптику Коэнов», а потом, когда моя мать умерла, он заботился об Анне и моём образовании… обо всём.
Коэн взял серебряный портсигар.
— Это принадлежало моему отцу. Стерн передал его мне, ещё когда я был ребёнком. Я не знаю, как Стерну удалось его восстановить.
Коэн протянул Джо вещицу, гравированную вязью некой надписи.
— Это был подарок от Стерна моему отцу в день его зачисления в университет. Ты читаешь на иврите?
— Нет, но это я могу прочесть. «Жизнь», или имя твоего отца — «Khayim». Или то и другое.
Коэн забрал портсигар и с беспокойством посмотрел на Джо.
— Наверное, пора сказать мне, зачем ты здесь?
— Да, пора, — сказал Джо, — только вот думаю, что придётся начать с самого начала.
Итак, я был намного моложе тебя когда мы со Стерном впервые встретились в мифическом городе.
Коэн улыбнулся.
— Где, говоришь, ты встретил Стерна?
Джо кивнул.
— Ты не ослышался. Я встретил его в мифическом городе.
Джо тоже растянул губы в очаровывающей улыбке пьяной лягушки.
— А теперь, как ребёнок со своими игрушками, давай дадим ему имя? Назовём его… Иерусалим.