В эту самую комнату. А Стерн был так молод, силён и чист, так полон решимости быть честным и добрым по-жизни. И прекрасные идеалы, и удивительный энтузиазм. Конечно, у него были и другие стороны; я полагаю, они были бы у любого, кто вырос в пустыне, в шатре на пыльном склоне холма в Йемене, где не было других детей, чтобы играть. В глазах Стерна пересыпалось какое-то безмерное одиночество; возможно, тавро бесплодной пустыни, которая песчинками глубоко внутри организма навсегда осталась с ним. Тишина, безмолвие… ну, разве что, блеяние козы в цепких руках подростка.
Но в нём было много тепла и нежности, потому что люди были дороги ему; из-за детского одиночества, я полагаю. И надо было видеть и слышать, как он говорит, — это наполняло радостью. Ты ничего не мог с собой поделать, тебя просто смывало. Это то, чем может быть жизнь, рядом с ним ты чувствовала это. Эту радость и красоту и свободу и изысканную музыку, рождённую в тишине пустыни.
Хотя жизнь не такова для большинства из нас, не радостна. И всё же через тернии мы порой попадаем в какое-то маленькое место, где нам легко дышать, и остаёмся там.
Никто не сделал столько, сколько хотел бы, никто не добился всего, о чём мечтал; кроме наркоманов. Мы понимаем это, когда оглядываемся назад.
Нужно было только взглянуть на Стерна, чтобы понять, что людьми может быть создано намного больше по-настоящему красивых вещей. Он нёс надежду, которой делился с тобой. Надежда. Ты чувствовала это. Ты знала.
И в тот его первый день в Каире он стоял воон в тех открытых дверях над рекой, его глаза сияли, и он сказал: как замечательно видеть всю эту воду. И рассмеялся и добавил, что это может показаться нам глупым, но когда ты вырос в пустыне, видеть столько воды — просто за гранью воображения и наверное можно мыться даже чаще, чем раз в несколько лет под дождём. Действительно удивительно, — сказал он, смеясь. — Воистину, это дар Божий. Его дар разнообразия; великолепия и безобразия.
И он стоял там в открытых дверях с сияющими глазами, смеясь и глядя на Нил, и, как голодный человек, попавший к большому столу, просто пировал всем этим. И он делился с нами своими прекрасно-душными планами великих свершений.
Надеялся. Надеялся…
Помимо имени «Стерн» он тогда носил и арабское имя, не помню какое. Менелик помнил, но Менелик мёртв.
Стерн, худой взволнованный мальчик, у которого всё впереди, наполняющий сердца наши радостью, его радостью, даром смотреть, видеть, чувствовать и любить.
Да, мы поняли это в тот день. Менелик, Белль и я, мы все это чувствовали, хотя никто из нас не сказал ни слова. Но мы понимали магию момента. Наблюдая за ним, слушая его, мы узнали, что он дорог этому миру, и так будет всегда.
Драгоценный. Особенный человек.
Минута молчания.
Наконец Белль продолжила вязанье и снова раздались ритмичные щелчки.
— Что там ещё ты хочешь узнать? — спросила она.
— Несколько вещей, — сказал Джо.
Джо почесал бороду. Он взял свой пустой стакан, покрутил, вздохнул и поставил на место.
— Поездка в Польшу. Почти три года назад, незадолго до начала войны. Некий «бесценный прорыв». Я убежден, что это лежит в основе создавшегося сегодня положения, потому что Стерн бежав из тюрьмы проявил безрассудство, а это не его путь.
Вам что-нибудь об этом известно?
Элис посмотрела на Белль, чьё лицо было бесстрастным.
— И почему он так поступил, как ты думаешь? — спросила Белль через минуту.
— Чтобы спасти жизни, — сказал Джо. — Чтобы сохранить жизни других.
— Во-первых, — сказала Белль, — есть вопрос, который мы должны задать. Насколько для тебя важно узнать об этом?
— Очень.
— Очень, да. Все вещи кажутся важными, но в итоге часто оказывается, что многого лучше бы и не знать. Ты можешь удивиться, что мы с Элис считаем важным, когда оглядываемся на прожитую жизнь.
— Я думаю, мне надо знать, — сказал Джо.
Элис вздохнула.
— И я тоже, — сказала она, — и Белль тоже. Я переведу деликатную манеру сестры, Джо: на кой оно тебе надо? Что если знание укоротит твою жизнь?
— Я понял, и ответ будет тот же. Я приехал в Каир, чтобы узнать правду о Стерне, вот и всё.
— А почему это так важно для тебя?
— Потому что он этого заслуживает. Потому что ему приходит капут, а он заслуживает свидетеля правды своей жизни.
— Но почему? Почему ты принимаешь это так близко к сердцу?
— Потому что он исследовал человеческую душу глубже, чем кто-либо из моих знакомых. Потому что со стороны похоже, что его жизнь прошла впустую, а я не могу принять это, не зная наверняка, так ли это. Потому что давным-давно, в Смирне, когда началась новая эпоха геноцида, я видел как он перерезал горло маленькой девочке. И этот момент преследует меня оттого, что пока я не вижу смысла в жизни Стерна, я не вижу, где вообще может быть смысл.