— Я не смогу подражать твоему голосу.
— Тебе и не надо. Всякий раз, когда я звоню ему, я пародирую разных политических ястребов и пичужек; да и качество телефонной связи пока далеко от идеала.
Джо кивнул. Лиффи по-прежнему таращился на фреску над головой.
— Джо? Что ты будешь делать, если вдруг со склепом Менелика не срастётся? Если тебе нужно будет найти другое место, чтобы спрятаться?
Куда ты отправишься?
— Я думал об этом и, полагаю, мне придется попробовать попроситься в плавучий дом. Сёстры бы меня приняли, надеюсь. Тут беда в том, что Блетчли подумает о такой возможности; засада.
— И что?
— Так что мне остаётся надеяться, что старина Менелик сможет спрятать меня там, в своей пяти тысячелетней истории.
Лиффи посмотрел скептически.
— Я знаю, — прошептал Джо, — эта надежда не имеет надёжного основания. Однако, куда мне деваться?
Лиффи не ответил.
— Ты вот что: когда они придут задавать вопросы, — добавил Джо, — просто скажи им правду. Скажешь, что я много говорил с Ахмадом, и что однажды я разговаривал с Дэвидом, и что я ходил к сёстрам. Но ты не знаешь никого другого, кого ещё я мог видеть, и не знаешь, что сёстры сказали мне. И это правда, ты не знаешь, Лиффи, вот и всё. Это не твоё дело. Это дело между мной и Стерном и Блетчли, и так было с самого начала. Так что просто скажи им правду, и Блетчли не доставит тебе неприятностей, когда поймёт, как обстоят дела. В Блетчли нет ничего плохого, просто у него такая работа, бизнес. Так что просто скажи правду, Лиффи, и всё будет хорошо.
Лиффи кивнул, развязал висевший на шее маленький кожаный мешочек и вложил в руку Джо ключ.
Он посмотрел на Джо долгим взглядом, а потом прошептал:
— Есть одна вещь, которую я всё-таки должен знать. Стерн… всё правильно? Правильно ли он сделал — то, что сделал? Ты должен сказать мне правду ради Ахмада, ради Дэвида… ради нас всех.
Джо улыбнулся.
— Мы никогда в этом не сомневались, Лиффи. Глубоко внутри, никто из нас никогда не сомневался в этом. Стерн на нужной стороне, правой стороне.
Жить. Надеяться. Это лицевая сторона.
И мы знали это, Лиффи, ведь мы знали его. Помнишь, что ты сказал мне о Стерне, когда мы впервые говорили с тобой о нём? Как вы встречались в баре и сидели там, разговаривая ни о чём. И никогда не говорили о войне? И ты сказал, что ему нравились твои имитации голосов, что они его смешили. И ты сказал, что это много для тебя значило, смех такого человека, как Стерн. Ты сказал, что это делает тебя счастливым. Ты помнишь?
— Да.
— А потом ты сказал кое-что ещё, Лиффи. Ты помнишь?
— Да. Я сказал, что смеялся Стерн необычно, кого бы я не пародировал — хоть Гитлера, хоть Муссолини: Стерн смеялся беззлобно, с нежностью в глазах.
— Правильно, — сказал Джо, — и так оно и есть. Так что теперь бояться нечего, потому что всё будет хорошо.
Джо улыбнулся. Лиффи посмотрел на него. Остался последний вопрос: когда они встретятся снова и где? Но они понимали друг друга слишком хорошо, чтобы беспокоиться об этом, и просто посидели несколько минут на-дорожку.
Наконец Джо неохотно сжал руку Лиффи и соскользнул с трона.
— Пора мне, — прошептал он.
Лиффи вместе с ним поплёлся к выходу. Там была небольшая подставка для молитвенных свечей, и Лиффи остановился, чтобы зажечь две из них, одну для Ахмада и одну для Дэвида. И Лиффи с Джо постояли, глядя на свечи, прежде чем обнялись и расстались. И там Джо оставил его, хрупкого человека в изодранном плаще, со струящимися по лицу спутанными волосами, скорбящего отшельника из пустыни, склонившегося над мерцающими свечами памяти, любви.
Лиффи плачет об Ахмаде и Дэвиде. Лиффи снова призрачный пророк, хрупкий человек, поражённый ужасным знанием имён вещей… его древнее пыльное лицо покрыто слезами, блестящими, как крошечные ручьи, пытающиеся напоить пустыню.
— 17 —
Сувениры
Толпы бездомных пилигримов бродили во внешних коридорах института ирригационных работ.
Все они были заняты поисками воды. Или по крайней мере, стали бы утверждать такое, если бы их остановило и вопросило лицо начальствующее.
Кого тут только не было! коридоры шлифовали славяне и румыны, датчане и греки, бельгийцы и армяне, голландцы. Паломники, забредшие далеко от родного дома, они шатались по коридорам неприкаянно, как говно в проруби; мальтийцы и чехи, французы и норвежцы, киприоты и мадьяры и ляхи, и с ними странники неведомого гражданства и сомнительной наружности, говорящей о помеси «снега с мотоциклом» и, иногда, албанские крестьяне.