По словам Лиффи, во внешних отделах института ирригационных работ трудились без расписания и перерыва на обед. А вот у служащих внутренних офисов, где обреталась Мод, была принята сиеста; они пережидали жару и возвращались в институт вечером.
Поэтому, приняв в тот день все меры предосторожности, — на цыпочках прокравшись по улицам Каира и, вроде, не подцепив хвост, — Джо мышью сидел в маленькой гостиной. Когда открылась входная дверь, он услышал, как Мод положила какие-то пакеты и пошла по коридору, тихо напевая себе под нос. Окно комнаты, где сидел Джо, было закрыто ставнями от солнца и жары.
Мод вошла в гостиную и замолчала.
Уставилась на Джо.
В изумлении поднесла руку ко рту…
Джо сделал шаг вперёд.
— Это я, Моди. Я не хотел тебя напугать.
Она сощурилась в знакомой Джо улыбке.
— Джо? Это ты? Это действительно ты?
Он сделал ещё один шаг, потянувшись к её рукам; её зеленые глаза были ярче, чем он помнил. Сверкающие, потрясающие. «Я куколд, — подумал Джо, — ****острадалец, эх». А вслух сказал:
— Я не собирался заявляться без предупреждения, Мод, но писать не мог, а другого способа сообщить тебе не придумал. — Он улыбнулся шире. — Это сюрприз, не правда ли? Двадцать лет спустя, кто бы мог подумать?
Она смотрела на него с любопытством. Он смущённо оглядел комнату.
— Уютно тут у тебя.
Наконец она нашла несколько слов.
— Но как? …почему? …что ты здесь делаешь?
Джо кивнул, улыбаясь.
— Я знаю, это странно: домой пришла, тут я сижу. Нарисовался — хер сотрёшь. Как будто мы виделись в прошлом месяце или, на крайняк, прошлой зимой.
Как поживаешь? Ты прекрасно выглядишь.
Она засмеялась. Джо помнил её смех, но не его удивительную колоратуру.
— Я в порядке, но всё-таки: что ты здесь делаешь, Джо? Теперь ты в армии? Я думала, что где-то в Штатах. Ты поранил ухо. Дай-ка мне посмотреть на тебя.
Мод отстранилась и изучала его, держа за руки. Засмеялась и сморщила нос, — мелкое это движение сначала удивило Джо, но потом он вспомнил и его; просто давно не видел.
Он смущённо отвёл взгляд.
— Ты знаешь меня, Моди.
— Твои глаза, я бы узнала твои глаза где угодно, но не думаю, что узнала бы тебя, встреть случайно на улице. Твоё лицо сильно изменилось, и ты вроде похудел; хотя толстым ты никогда и не был.
Джо засмеялся.
— Это морщины, они стали глубже. Но ты выглядишь точно так же. Я узнал бы тебя где угодно.
— О нет, — сказала она, освобождая одну руку и откидывая назад волосы. — Я полностью изменилась… Но, боже мой, неужели прошло двадцать лет? А кажется и недолго, я ещё не чувствую себя настолько старой… Ты выглядишь солиднее, возраст тебя изменил.
— Солиднее из-за того, что на мне надето?
— Твоё лицо. Я не заметила, что на тебе надето.
Она засмеялась.
— Одежда всегда сидела на тебе, как на корове седло. Помнишь ту забавную старую униформу, которую ты носил в Иерусалиме? Ту, что подогнал тебе древний францисканский священник-ирландец, который участвовал в Крымской войне?
— Да, святой пекарь, конечно. Он носил тот мундир под Балаклавой.
— Вот именно. Тот, кто выжил в безумной атаке лёгкой бригады. Лошадь под ним была убита, а он был слишком пьян, чтобы бежать вперёд на своих двоих; и за то, что остался в живых, он получил медаль «За героизм». Затем подался в священники и отправился в Святую Землю. И с тех пор он пёк хлеб, традиционно только в четырёх формах: Креста, Ирландии, Крыма и Иерусалима — четырёх заботах своего сердца.
Мундир был велик тебе, Джо.
Джо кивнул, улыбаясь.
— И я всё ещё ношу чужие мундиры. Этот лепень, например, принадлежит странствующему армянскому торговцу коптскими артефактами, или, по крайней мере, так утверждают мои документы. Кстати о птичках: общеизвестно, что армяне, — как народ, — первыми приняли христианство. В четвёртом веке.
— Очень интересно. Хочешь что-нибудь выпить?
— Это было бы замечательно.
— Стакан лимонада? У меня есть немного.
— Конечно. Как же! ирландец и лимонад. Неси.
Но она не пошевелилась, а продолжала зачарованно смотреть на Джо.
— Нет, не думаю, что узнала бы тебя на улице, если бы не посмотрела в твои глаза. Всё остальное в тебе изменилось. Лицо вообще не узнать, настолько оно измождённое.
Ты похож на человека, который пришёл из пустыни.