В ту ночь в гостиничном номере отеля думая об Элени, он признался себе, что зависим — начался период принятия, смирения с судьбой. В ту ночь он разобрал себя на запчасти и сложил обратно, так было надо.
Потом помолился, как сумел.
Он вспоминал, какой красивой была Элени, когда они впервые встретились на вилле Сиви у моря. И долгие ночи любви той первой весны и лета и осени и зимы. Нежность, волнение, «я туда попал?» — вот это вот всё.
Своеобразная молитва-послание к Элени. Возможно, однажды Элени тоже сможет вспомнить времена их чудесной любви.
Стерн вернулся к самому началу, в один весенний день в Смирне перед Первой мировой войной…
Солнечный день. Двое влюблённых, наебавшись и пообедав, бродят у гавани. Заходят в маленькое кафе, пустынное в этот час сиесты. И садятся за маленький столик в тени, под дуновения ветра с воды, в окружении тёплых красок брусчатки и парапета на голубом фоне.
Внезапный звук «шлёп!». Элени и Стерн поворачиваются, и рядом видят…
Увлечённые любовью кошки соскользнули с крыши и упали, рухнули на булыжники. Кот недвижим. Кошка пытается приподняться на передних лапах; задние, видимо, отнялись. Она тихо хрипит.
Стерн встаёт и, пошатываясь и спотыкаясь, бредёт прочь — заблевать небольшой сквер. Элени бежит за ним, обнимает и крепко прижимается…
Романтика.
Да, Стерн всё это помнит и носит в себе. Однажды он даже представил Элени будто тульпу, и она смотрела на него, как живая, и они снова были молоды и влюблены, и мир раскрывался для них. И они будут вечно идти по берегу Эгейского моря, с вином…
И морфием, ага.
Что-то вроде молитвы в течение той долгой Афинской ночи. Яркие и тёмные моменты любви, счастья и печали…
Стерн надеялся, что его шёпот дошел до Элени и хоть как-то укутал её, когда тьма сгустилась и конец её приблизился.
И воззвание помогло, потому что вскоре после этого Элени, напевая «Кто может сравниться с Матильдой моей…», скатилась по лестнице с третьего этажа на первый и свернула шею.
Джо покачал головой, ошеломлённый откровением Стерна.
— Как-то всё это трудно принять, — сказал он наконец. — Я просто никогда и не думал, что у такого, как ты, может быть жена.
Стерн, возёкая по стойке левой рукой, нащупал свой стакан искалеченной правой ладонью.
— Ну, это было давно. Мы никогда не избавимся от общего, — с данным судьбой человеком, — прошлого; но мы продолжаем жить, как можем, если можем. И это не вопрос: мужик-не мужик или «что, больше-то женщин нет?». Я не знаю, что решает такие вещи. Люди придумывают всевозможные ответы про «вторые половинки» и плетения судьбы, но меня они не устраивают; бог весть. Элени была прекрасным человеком, вот и всё.
Она могла бы дать миру так много, и была не слабее, чем остальные, так почему это случилось с ней?
— Да, — сказал Джо, — вечные непонятки.
— И что это вообще за чувство? — спросил Стерн. — Вера в то, что во всём есть смысл, в провидение.
Стерн опять повозёкал рукой по барной стойке.
— Я всегда завидовал людям, у которых есть эта вера, но у меня её нет. Жизнь представляется мне хаотичной, и только в ретроспективе обретает, вроде бы, осмысленность. Конечно, это может означать, что я просто тупой.
Мне, однако, приятней думать, что осмысленности нет, и поиск её — это потребность мечтающих существ. Нас.
Стерн пожал плечами.
— Когда мы оглядываемся назад, — сказал он, — мы понимаем, что нашу жизнь определили некоторые поворотные моменты, случайные в том числе.
Я свернул не туда.
Стерн достал из кармана потёртый ключ Морзе и принялся пристраивать в равновесии на кончике пальца.
Джо улыбнулся.
— Кусочек прошлого всё ещё путешествует с тобой?
— А?
— Ключ.
Стерн посмотрел на гладкую металлическую полоску, отполированную до мягкого блеска жиром кожи и кожей его пальцев.
— Я и не заметил, что вынул его. Кажется, я отвлёкся, или, лучше сказать, расслабился. Впервые с начала войны.
Джо кивнул. «Это и хорошо, и плохо, — подумал он. — Хорошо потому, что он оглянулся назад. Плохо потому, что он сдался».
Стерн прищурившись смотрел на ключ, как будто пытаясь что-то услышать, потом убрал его.
— Нет никаких неодушевленных предметов, — пробормотал Стерн. — Всё вокруг постоянно шепчет, просто у нас нет времени слушать. В пустыне всё по-другому. В пустыне у тебя есть время, и ты слушаешь долго и упорно; особенно, если от этого зависит твоя жизнь.