Прямо у их ног вплотную сидели старики китайцы, сапожных дел мастера. В солнечную и ясную погоду на дороге пыль стояла столбом, а в дождь приходилось шагать по грязной жиже.
Здесь Дамдин каждый раз покупал чашку орехов и, щелкая их, наблюдал за толпой в надежде встретить кого-нибудь из знакомых. К невообразимому шуму, который никогда здесь не стихал, он давно уже привык.
Китайские возницы, коверкая монгольскую речь, кричали на разные лады, приглашая покупателей ехать на другие базары. Охотников прокатиться было достаточно, и звон колокольчиков не прекращался.
Были здесь и свои завсегдатаи — отъявленные пьяницы и всякие опустившиеся забулдыги. Прорываясь сквозь шум толпы, частенько гремел над нею чей-то бас, поющий народную песню «И пусть в степи трещат морозы». Пьянчужки то и дело скандалили, затевали драки — должно быть, не поделив последнего глотка архи.
Наблюдать за этим Дамдину было интересно, и все-таки, проходя здесь, он робел.
Участливый и добрый, Дамдин не раз пытался подсобить торговцам, когда те сгружали свои товары, но они недоверчиво отворачивались. Этого Дамдин никак не мог понять и обижался.
Однажды он, пообедав в столовой, решил помочь официанткам управиться с посудой, но те едва не вытолкали его в шею. В другой раз, заметив подслеповатого старика музыканта, зарабатывающего милостыню игрой на хуре, захотел помочь бедняге и, порывшись в кармане, высыпал ему мелочь. Старик в благодарность ответил благопожеланием-юролом: «Да будет жизнь твоя долгой и счастливой!» Дамдин очень обрадовался и, довольный, повернул было домой, как вдруг услышал: «Посмотри-ка на этого молодчика! Подал гроши и, наверное, воображает, что отвалил целое состояние… А что на них старик купит?» Это зубоскалили оказавшиеся рядом две девицы в шляпах с перьями райской птицы.
Расстроенный Дамдин, оправдывая себя, подумал: «Да ведь у меня больше ничего нет. Если бы я был богат, как они (а девушки были с золотыми зубами и в дорогих шелковых дэли), то не пожалел бы для старика и тридцати тугриков».
С этого дня он стал осторожнее — в конце концов, при всей своей доброте он не в состоянии кому-либо помочь по-настоящему.
Дамдин еще несколько раз прошелся по толкучке и, почувствовав голод, решил возвращаться домой. Да он и приходил-то сюда в основном из-за того, что надеялся случайно встретить какого-нибудь своего земляка. «Приезжают же из других аймаков, а почему не могут приехать и от нас», — думал он.
Миновав ресторан «Тола», Дамдин обогнул здания фотоателье и парикмахерской, сел в голубой пузатый автобус, напомнивший ему гобийскую гусеницу, и отправился домой.
Открыв дверь, он сразу почувствовал запах готовящейся еды и услышал шум примуса. Выбежавшая из кухни Гэрэл с радостью крикнула:
— Дамдин-гуай пришел!
— Хорошо! Очень хорошо! — донесся из кухни голос ее матери.
Дамдин, сняв картуз, вытер пот и вошел в кухню. Гэрэл строгала мясо для бозов, а мать чистила лук и чеснок.
— Где был, сынок? — спросила она и, не дожидаясь ответа, бросила: — Замори-ка червячка чем-нибудь и помоги Гэрэл… Гостя ждем.
Дамдин выпил холодного чая и взялся месить тесто. Затем он разрезал его на равные дольки, накатал из них шарики, ловко растянул их и соорудил из каждого нечто вроде мешочка.
Гэрэл с матерью немало удивились его умению и стали расхваливать. Да и сам Дамдин не меньше их удивился своей ловкости.
Гэрэл, подражая Дамдину, тоже взялась лепить мешочки, подшучивая над собой — Дамдин катал их по-своему, по-гобийски, а она видела это впервые.
— Мать говорит, что должен прийти друг отца, — заметила Гэрэл Дамдину.
Дамдин хорошо знал всех, кто приходил в гости к Самбу. Изредка наведывался грузный полковник Гончик со своей женой. Он любил играть с Самбу в шахматы и умудрялся за одну партию выкуривать чуть не пачку папирос. Жена его проводила время с женой Самбу — за весь вечер беседа их не прерывалась. Гэрэл, посадив сестренку на колени, обычно слушала их, иногда тоже вступая в разговор. Дамдин же коротал время рядом с шахматистами, с видом знатока наблюдая за их игрой.
Оба, когда попадали в трудное положение, обращались к нему за советом:
— Сынок! Как быть? А что, если дать королю шах конем?
Дамдин был доволен, что у него спрашивают, но поскольку в шахматах ничего не понимал, то чистосердечно признавался:
— Да ведь я ничего не смыслю.
На это полковник Гончик отвечал: