— Ну, я пошел… Будь счастлива!
Он ничего больше не смог произнести, хотя и намеревался поговорить с ней о многом. Продолжая топтаться на остановке, он провожал грустным взглядом Гэрэл, пока она не скрылась в толпе.
На другой день они долго ждали машину, но все же в путь отправились до обеда. Провожая их, секретарь комитета ревсомола строительного управления обратилась к ним с напутственным словом, где призвала их высоко нести честь ревсомола и оправдать оказанное им доверие. В заключение она водрузила на капоте красный флаг.
Дамдин слушал ее рассеянно, поминутно озираясь по сторонам в надежде, что Гэрэл придет проститься. Он вглядывался в толпу до тех пор, пока машина не миновала мясокомбинат, но девушки так нигде и не заметил.
В машине запели, и только тут он пришел в себя и стал подпевать.
— Город! Многолюдный город, огражденный со всех сторон горами… Чего только в нем нет! Каждый, кто приезжает сюда, проходит большую жизненную школу, — говорил Жамбал нарочно громко, чтобы все слышали.
Его слова подтолкнули Дамдина на размышления… Действительно, город, должно быть, меняет человека, возвышает его… Человек здесь невольно впитывает в себя то, чего у него в жизни раньше не было. Пусть мне и не суждено овладеть всем, что он преподносит, но постигнуть науку труда я, пожалуй, смогу.
«Меня любая горожанка, даже самая невзрачная на вид, притягивает к себе. В каждой из них есть что-то такое, чего не найдешь у наших худонских», — говорил когда-то ему Базаржав, изображая на лице легкую грусть. Дамдин почему-то вспомнил сейчас и об этом.
Бригаде Жамбала вскоре предстояло возвращаться в столицу. Поговаривали, что за работу им заплатят чуть ли не по тысяче тугриков. Раньше он и представления не имел о том, что за работу можно получать деньги, но теперь начал понимать, как высоко оценивает государство труд рабочего.
Глава двенадцатая
Молодым людям свойственно в свободное время вместе веселиться и отдыхать. Случается, что они, если между ними устанавливается крепкая и настоящая дружба, делятся между собой и сокровенными сердечными тайнами, хотя никто не заставляет их это делать.
Застенчивый Дамдин, поступив работать на стройку, сделал для себя немало открытий и заметно изменился.
Среди строителей, если не считать Чогдова, только он представлял необъятную Гоби. Чогдову же больше нравилось, когда его называли не гобийцем, а алтайцем.
— Представитель южного края — Красной Гоби, где не растут деревья, не журчит вода, — подшучивали над Дамдином друзья, но он не оставался в долгу:
— Как живется вам, мои дорогие, без монгольского лука, без верблюдов? — И весело хохотал.
Признаться, Дамдин любил, когда друзья вот так над ним подсмеивались, ибо он тайно гордился, что родом из Гоби. А ведь такие шутки не всем бывают по душе.
В их бригаде был парень с всегда грустным лицом, который держался особняком и ни с кем не дружил. Он любил подолгу сидеть у костра, обхватив колени, и не моргая смотреть в одну точку. В бригаде его окрестили «бобылем», «философом», «неуживчивым» и почти никогда не обращались к нему по имени. А вообще-то его звали Шаром. Он ни с кем не вступал в разговоры и молчал даже тогда, когда остальные гоготали на всю юрту, рассказывая друг другу какие-нибудь смешные истории.
И на работе он тоже старался держаться особняком. Никогда не просил помощи у других, да и сам никому не помогал. Во время перекура усаживался подальше от всех и закуривал последним. При этом он никогда не вытаскивал свою пачку из кармана, а ловко доставал одну-единственную папиросу. Не любил даже, когда кто-нибудь просил у него прикурить.
В магазины или еще куда-нибудь Шар ходил один, тайком от всех. Купленное печенье, пряники съедал, спрятавшись где-нибудь за углом. Работал же он неплохо и вполне справлялся.
Для строителей наступал настоящий праздник, когда подходила очередь Шара возить воду на том самом буром поле с налитыми кровью глазами. Тут уж они торжествовали и веселились вовсю. Дело в том, что Шар уж больно неумело обращался с волом. Стоило ему того увидеть, как он менялся в лице, словно его отправляли на каторгу. Он начинал умолять всех подряд, чтобы кто-нибудь вместо него поехал возить воду, но никто не соглашался, хотя он и предлагал за это солидную мзду. В конце концов Шару ничего не оставалось, как самому отправляться на реку.
Правда, хотя он сам и чуждался общества, но каких-либо причин, чтобы оно чуждалось его, не было: никому ничего плохого он не делал. Поэтому Дамдин, смеясь над ним вместе со всеми, все же в душе его жалел. Однажды он даже уступил и поехал возить вместо него воду, за что ему досталось от друзей. «Снюхался с Неуживчивым Шаром», — загалдели они. Серьезное внушение сделал ему и Чогдов. С тех пор, несмотря ни на какие уговоры Шара, он уже не соглашался.