Откровения Бэхтура поразили Дамдина с Чогдовом, заставили их задуматься над многим. Благо они оба были восприимчивые парни, способные все понять и сделать правильные выводы.
Бэхтур говорил и об их бригадире Жамбале, хвалил его:
— Настоящий рабочий! — Но непременно добавлял: — Он все видит и все знает о проделках этих жуликов, однако открыто сказать не может, молчит… Должно быть, кипит, но терпит… Вот какой он у вас…
Частенько Бэхтур, что называется, выставлял за порог Дамдина с Чогдовом:
— Ну, ребятишки, сегодня вы, наверное, опять в кино собираетесь… А у меня дел невпроворот…
Возвратившись вечером, друзья легко догадывались, что в их комнате побывала гостья. Обертки от конфет в счет не шли. Иногда они обнаруживали забытую губную помаду, да и запах духов держался до самого утра.
Дамдина с Чогдовом распирало любопытство, и они гадали: кто же это? Может, одна из живших по соседству девушек, которые нередко наведывались в их комнату на звук гармони, чтобы посидеть и поболтать с ним?
В суровые тридцатые годы Бэхтур лишился отца. Много лет спустя выяснилось, что он ни в чем не был виноват. Но в те далекие времена Бэхтуру немало досталось в жизни. В начальной школе он был одним из самых успевающих учеников, хотя по его внешнему виду легко было догадаться, что живется парню нелегко. Одет он был очень скромно, да и лицо у него частенько было измазано сажей.
Некоторые учителя побаивались справедливо оценивать его знания. Всему причиной было имя его осужденного отца. Но как бы то ни было, ему дали окончить школу и определили в промышленный техникум.
Когда он написал заявление о приеме в ревсомол, у него потребовали заполнить анкету, где между прочим были такие вопросы: «Участвовали ли ваши родители или родственники в антиреволюционной борьбе? Если да, то когда и в какой форме?» Сведения надо было подавать обо всех родственниках до третьего колена. Этот случай надолго оставил тяжелый след в душе Бэхтура.
Бэхтуру (тогда его звали Виктором) было лет пять-шесть, когда к ним однажды ночью пришли незнакомые люди и стали, расхаживая по дому, торопить отца, чтобы он поскорее одевался. Это он отчетливо помнил. Отец, надев свой теплый дэли, не успел даже как следует подпоясаться кушаком. Мать всхлипывала у кровати. Отец хотел было надеть свою шапку, но почему-то передумал и засунул ее под мышку. Подойдя к проснувшемуся и удивленно прислушивающемуся сыну, он поцеловал его в обе щечки, затем направился к плачущей матери и стал, как бы уговаривая, гладить ее по волосам. «Ничего, скоро меня освободят… Не беспокойся…» — сказал он.
Потом заскрипели сапоги — отец ушел вместе с незнакомцами. С тех пор он так и не вернулся. Все это Бэхтур помнит яснее ясного, как будто это произошло вчера.
Вскоре после той ночи их попросили из казенной квартиры, и пришлось им с матерью жить где попало, нанимая жилье у разных людей. По сей день они так и не имели собственной крыши над головой. Нередко им нечем было даже растапливать печку. Тогда маленький Бэхтур бегал на железнодорожную станцию имени Сухэ-Батора и собирал остатки рассыпанного там каменного угля. А сколько было таких дней, когда им приходилось питаться только головами да требухой забитого скота…
Однако жизнь их не сломила! Мать, расставшись с театром, пошла работать на фабрику по очистке шерсти. Там она познакомилась с одним толстяком, занимавшим административную должность, и вышла за него замуж.
После замужества мать за три года родила троих ребят, и они зажили вполне сносно. Однако отчим не стал усыновлять Бэхтура, из-за этого мать ссорилась с ним. А в один из дней он запихал свои вещи в чемодан, сел на него, закурил и, сказав: «Я ухожу! Искать меня не надо…», исчез бесследно.
Бэхтур успел хорошо узнать характер и повадки отчима. Тот никогда не ходил в другие семьи и к себе никого не приглашал. Дверь у них почти всегда была заперта. А если где-нибудь у соседей муж избивал жену и оттуда раздавался крик о помощи, то он никого не выпускал из дома, приговаривая: «Какое нам дело до них. Пусть хоть убивают друг друга!»