Постепенно ливень перешел в мелкий, но густой дождик.
— Вот поливает! Не успел обежать юрту, как насквозь промок. Смотрите-ка! — вертел свой тэрлик Цокзол.
В юрте стелился густой дым от аргала, и лишь тусклый свет просачивался в открытую дверь. Пока Цокзол с Базаржавом занимались юртой, Улдзийма с матерью почти все расставили внутри, только пол еще не успели застелить, и поэтому пришлось усесться прямо на землю. Цэвэлжид хлопотала у очага и не могла скрыть своей радости.
— Вовремя управились… И все благодаря Базаржаву. Ну что это такое? Прямо на землю постороннего человека усадили! Подай-ка хоть стеганый тюфяк! — обратилась она к дочери.
Базаржав в душе обиделся, что Цэвэлжид назвала его посторонним человеком, но тем не менее, продолжая курить, сказал:
— Ничего-ничего! Не беспокойтесь!
Цокзол тоже вытащил кисет, набил трубку и, прикуривая у Базаржава, мягко спросил:
— Сынок, а ты седло-то занес?
— Не успел, но это не страшно — я накрыл его чепраком.
— Да что ты! Надо занести, а то подпруги намокнут!
В этот момент Улдзийма принесла ему тюфяк, и он, не посмев отказаться, сел на него. Конечно, Базаржаву было приятно, что его так принимают, но он все еще стеснялся Цокзола и с трудом скрывал волнение.
К вечеру дождь прекратился.
Цокзол в тот день не успел натянуть веревку для привязывания жеребят, и теперь они резвились в табуне.
Базаржав стал собираться в дорогу.
— Будет время, заезжай, сынок! Поможешь бычка зарезать, — не забыл пригласить его Цокзол.
Тот, даже не спросив, когда нужно приезжать, только буркнул в ответ:
— Как-нибудь приеду.
Базаржаву очень хотелось на прощание поговорить с Улдзиймой, но он не знал, как это сделать. Наконец придумал.
— Попридержите пса.
Цэвэлжид тут же напустилась на дочь:
— Да что ж это ты!.. Вот горе! Иди быстрее!
Улдзийма вышла из юрты, и Базаржав последовал за ней. Догнав девушку, он поманил ее пальцем, а сам, не останавливаясь, направился к своему скакуну. Улдзийма послушно пошла следом, и когда она поравнялась с ним, он сказал ей:
— Я ждал тебя на перегоне и не дождался…
— Правда?
— А ты как думала? Ждал, ждал, но тебя точно привязали к твоим овцам…
— Не могла я мать одну оставить.
В юрте громко кашлянул Цокзол, и они испуганно оглянулись. Базаржав легко вскочил в седло, а Улдзийма вернулась в юрту. Вот до чего пугливой бывает иногда любовь…
Наутро Цокзол наконец-то натянул веревки для привязывания жеребят и отправился за табуном. Когда он перед малым полдником пригнал его домой, то заметил у своей коновязи пять-шесть оседланных лошадей.
В ту же минуту из юрты появился Носатый Жамба, за ним еще несколько человек. Подойдя к Цокзолу, гости чинно осведомились:
— В сохранности ли твой табун? Все ли с ним ладно?
Затем они стали помогать ему отделять жеребят от кобылиц. Но сделать это оказалось не так-то просто — жеребята за сутки успели привыкнуть к свободе и теперь резвились вовсю. Мужчинам едва удалось справиться с ними. Покончив с делом, сели перекурить. Одни взялись нахваливать лошадей Цокзола, другие — вспоминать легенды о знаменитых скакунах.
Цокзол любил, когда говорили о его лошадях, и теперь тоже, обрадовавшись начавшемуся разговору, старался вовсю, расписывая достоинства каждой понравившейся им лошади. Все прибывшие, за исключением Носатого Жамбы, были членами объединения. Поэтому-то Цокзолу было с ними особенно легко — скрывать что-либо от единомышленников он не собирался.
Продолжая разговор о лошадях, они направились к юрте. Тут-то Носатый Жамба и заявил:
— Таких лошадей отдавать в объединение! Как подумаю об этом, на душе черно становится.
— Почему? — удивился Надоедливый Намжил.
— А как же! Ведь по своему усмотрению ими уже не распорядишься… Свое есть свое! Захотел — заколол! Захотел — куда надо поскакал! Я, может, и не прав, но ты сам посмотри, табун-то у него какой! Он сейчас как раз в рост пошел. Через пару годков все бы ахнули от зависти…
— Да что тут говорить! Я сам давно завидую Цокзолу! — поддержал его один из гостей.
— А какая разница, где будет скот — дома или в объединении? Не все ли равно? Думаешь, там наши табуны смешают? — ответил Намжил.
— Наверное, ты прав, — улыбнувшись, согласился Жамба.
А у Цокзола словно оборвалось что-то внутри, и он подумал: «Действительно, года через два мой табун мог бы стать хоть куда, на зависть всем…»