— Осторожно! Правой ногой не прижимай бок!
Бурхэт с трудом вскарабкалась в седло; оно было узкое и высокое, так что она еле вмещалась в нем. Базаржав запрыгнул сзади прямо коню на спину, и они погнали отару.
Дорогой почти не разговаривали. Но мать не могла нарадоваться, думая о сыне. Вскоре они подъехали к своей юрте.
Базаржав до этого очень редко помогал матери по хозяйству. На сей раз он сам управился с ягнятами, подпуская и отделяя их от маток во время дойки.
Затем он сел отдохнуть и, закурив свою толстенную трубку, наконец-то сообщил:
— Мама! Я вступил в объединение. Надо сдавать скот.
Мать хотя и слышала все, но решила уточнить и переспросила:
— О чем ты, сынок?
— Я говорю — вступил в объединение.
— Не знаю, что и сказать тебе, сынок!
— Ничего, мама! Беспокоиться нам не о чем. Нашему стаду до тысячи далеко, так чего нам мотаться между двух огней… Отдадим его весь объединению и будем делать то, что попросят.
— А сами как же? Ничего себе не оставим?
— Об этом я не подумал… Даже и не знаю, как быть. Может, и вправду стоит несколько голов оставить?
— Не знаю, сынок. Решай сам. Ты же у нас глава айла. Где берега, там и река… Разве может мать перечить взрослому сыну?
— От объединения много пользы, мама.
— Не знаю, не знаю, сынок. Лишь бы тебе было хорошо, а мне, что козе, жить-то осталось…
— Уж больно захотелось мне вступить, вот и написал заявление. Его уже рассмотрели на общем собрании и приняли меня. Теперь обратной дороги нет.
— Если ты так твердо решил, то сам думай о своем будущем и о работе. А что я могу сказать? Коли пойдешь правильной дорогой, то и до луны доберешься.
На этом их разговор оборвался. Базаржав поднялся, вошел в юрту, лег на постель и погрузился в думы. В тоно был виден кусочек ясного синего неба. Он смотрел на него и продолжал размышлять.
В последние дни его душа была охвачена каким-то странным смятением. Иногда ему казалось, что если он запоет или заплачет, то непонятная тревога пройдет. В степи он даже пробовал петь, но тревога не только не проходила, но и с еще большей силой отдавалась в сердце. А плакать он не умел.
Временами появлялось желание выговориться, поделиться с кем-нибудь своими терзаниями, но с кем?.. Он перебирал в памяти всех знакомых и никого не находил, кроме, разумеется, Улдзиймы. А встречаясь с ней, робел, хотя без нее мучился и тосковал. Он еще не успел ей признаться в своих чувствах, но почему-то глубоко верил, что она все поймет.
Вообще-то голова у Базаржава была хорошая, только характер не удался — вздорный, строптивый. Из-за этого-то ему и не везло.
В детстве он ничем не отличался от своих сверстников. В худоне, известное дело, стоило ребятишкам окончить начальную школу, как они, словно клещи, прирастали к седлу и конской гриве и начинали носиться по степи, ничего другого знать не желая. Им бы учиться дальше и набираться ума, но нет — об ином счастье они и не догадывались.
Незаметно проходили годы, и уже ничего нельзя было изменить. Юноши становились табунщиками, пастухами и, кроме длинного укрюка и быстроногого скакуна, ни о чем больше не помышляли.
А девушки мечтали о хорошем женихе и нарядах. Этому всячески потворствовали и родители, считая, что ничего другого им и не надо.
Базаржав всегда помнил об одном случае, приключившемся с ним, когда ему было шестнадцать лет. Как-то ревсомольцы решили своими силами построить в сомоне красный уголок. Базаржав тогда был дружен со всеми своими сверстниками, и всем им не терпелось совершить что-нибудь необычное, героическое. Базаржав, узнав о стройке, запасся провизией и прибыл в сомон. Ревсомольцы разделились на две бригады и дружно взялись за работу: кто таскал кирпичи, кто возводил фундамент — словом, трудились не покладая рук. Все были воодушевлены тем, что за каких-нибудь десять-двадцать дней своими руками построят такое здание, какого еще не было в этих краях. Дело для них было совершенно новое и незнакомое, но тем не менее они глубоко верили в успех своего начинания.
В один из жарких дней Базаржав отправился к близлежащей горе обтесывать камни для фундамента. Парни трудились в поте лица, без передышки — кто тесал, кто собирал камни в кучу.
Перед обедом прискакал к ним дарга сомонной администрации Дагвахорло, пожилой человек с суровым, почерневшим от ветра лицом, и приказал:
— Теперь надо перетаскивать! Половина людей пусть складывает, а другие начнут таскать. Не теряйте время!
— Таскать, говорите? А не кажется ли вам, что это нам будет не под силу? — первым воспротивился Базаржав.