А в просторной долине вблизи Аман-Уса терзался в это время Цокзол. Собрание, обсуждавшее вопрос об обобществлении скота, расстроило его донельзя. Он пришел домой удрученный — из головы не шло выступление Жамьяна. Перебирая в памяти все, что сказал Жамьян, он понял, что тот нарочно хотел опозорить его доброе имя — других причин он не находил.
Когда Цокзол еще был членом бага, его на собраниях только хвалили. И было за что! Он действительно был рачительным скотоводом, а его скот заметно выделялся среди стад других айлов. И если уж говорить о разных там поставках, к примеру шерсти, то он сдавал ее всегда вовремя и, главное, самого высокого качества. За это и несколько грамот имел.
Ни для кого не составляло секрета, что айлы излишки скота сбывают на сторону. В сомоне не было ни одного айла, который хотя бы пару голов в году не пускал в продажу.
Здесь Цокзол мог быть спокоен. Но его задело, когда Жамьян в своем выступлении представил все это так, будто он, Цокзол, продавал умышленно, чтобы меньше голов досталось объединению.
Верно, что он продал несколько лошадей, но об объединении он тогда и не думал вовсе. Правильнее было бы даже сказать — не продал, а уступил настойчивой просьбе торговца. Да и сам Жамьян прекрасно знал об этом, но как он ловко все повернул!
Цокзол был сильно обижен на него. И все же в душе решил, что не ударит лицом в грязь и передаст объединению своих самых лучших животных.
Придя домой, он рассказал жене о собрании, заключив напоследок:
— Жамьян-то совсем испортился, видать…
— Ты же сам его все время нахваливал… А душа-то у него черная, завистливая…
— Кто его знает! Мне он всегда казался порядочным человеком. Ну да бог с ним! — И он глубоко вздохнул.
— В мою молодость о нем говорили, что он отважный революционер, — заметила Цэвэлжид.
— А что он такого сделал, чтобы удостоиться этой чести? Что? Где его дела? — зло и с пренебрежением выпалил Цокзол и, немного успокоившись, стал рассказывать: — Историй с ним в те бурные времена приключалось много… Однажды, помню, купил он у кого-то новенькие русские сапоги и сразу же их надел, но вернулся домой без каблуков: сам же их вырвал и выбросил у своей юрты. Хохоту было! А когда разрушали собор монастыря Мингэт, то он, говорят, такое рвение проявил, что его потом чуть не мешком денег наградили. Может, поэтому и прославился как революционер… — Он сказал это уже снисходительно и, как бы спохватившись, продолжил: — Пустой это разговор… Лучше приберись как следует в юрте да приготовь серебряные чашки, кумысницы и все прочее, праздничное. Народу, наверное, нагрянет много… Встретить бы надо как полагается.
Цэвэлжид немедля взялась за уборку. Улдзийма отправилась за верблюдами, сам же Цокзол стал приводить в порядок двор. Однако отвлечься и забыть Жамьяна он так и не смог. Непонятная тревога, словно тяжелый камень, засела в его душе.
Присев отдохнуть в тени юрты, он снова вспомнил о Жамьяне… В тридцатые годы, когда революционное пламя забушевало и в худоне, Жамьян принимал самое активное участие в уничтожении соборов и монастырей. Он без разбору сжигал все, что попадалось на его пути, включая и редкие книги, сутры. Дело доходило даже до того, что он вместо ремня носил хадак. «Где еще найдешь такого революционера?» — подумал Цокзол и хмыкнул себе под нос.
Назавтра у Цокзола ожидалось много работы, поэтому он еще вечером, как только пригнали отару, выбрал крупного и жирного валуха, заколол его, а утром сам принял участие в подготовке юрты к приему гостей: в ход пошли лучшие ковры и тюфяки для сидения, а уж об угощении и говорить нечего — архи, самогон, настойки, кумыс могли удовлетворить самого взыскательного гостя.
Из ночного Цокзол пригнал свой табун рано, а овец и верблюдов и вовсе не стал выгонять на пастбище. Он с нетерпением ждал комиссии по обобществлению скота, которая могла нагрянуть в любое время.
Прежде всего принарядился так, будто собирался поехать на надом — свой новенький чесучовый дэли он действительно до этого надевал только один раз в год, в дни надома. Затем он проследил за женой и дочкой и заставил их надеть свои лучшие наряды, не преминув при этом напомнить о коралловых бусах, кольцах и серьгах с драгоценными камнями.
Но и это было еще не все. Он расчесал гриву своему любимому иноходцу и оседал его для Улдзиймы. Седло было богато украшено серебром и давно предназначалось для нее, но до сих пор как-то не представлялось случая воспользоваться им. Себе же приготовил Серого, на котором обычно арканил лошадей.