— Никто ничего не узнает… — постарался успокоить он Жамьяна.
А тот и вовсе растерялся и, тяжело вздохнув, мысленно обругал себя за трусость.
Бямба между тем спокойно курил, делая вид, будто ничего и не произошло. Наконец Жамьян поднял голову и в упор посмотрел на Бямбу: «Неужели ничего святого у тебя не осталось?» Но, вспомнив, как тот ему помог когда-то, подавил в себе злость и промолчал.
Жамьян и сам часто ездил торговать в город, но с подобной просьбой никогда к нему не обращался. И все же сейчас ему трудно было отказать Бямбе.
«Обобществленный скот — это золотой фонд объединения, и его надо беречь как зеницу ока. Это общественная собственность! Теперь его хозяевами являются все члены объединения», — вспомнил Жамьян слова, которые так часто повторял Данжур, и еще больше растерялся. «А с другой стороны, Бямба ведь помог мне в такое трудное время… Что же делать?»
— Я вижу, твои новые друзья совсем тебя испортили… — снова заговорил Бямба. — Раньше-то вроде бы человеком был, а теперь… Каши с тобой, видно, не сваришь… — И, отложив трубку, повернулся к своей постели.
Жамьян в душе возмутился: «Ну нет! Напрасно ты считаешь, что объединение вскружило мне голову». Но вместо этого он примирительно сказал:
— Бямба, дружище! Ты сперва подумай хорошенько! За это дело ведь и головой можно поплатиться…
— А что сделается с твоим объединением, если обменять несколько овец на валухов? Ровным счетом ничего! Никто и не узнает! Игра стоит свеч, — решительно возразил Бямба.
Жамьян ничего не ответил, продолжая мучительно размышлять: «И в самом деле, не даром же берет… Обменять, и все тут. Лишь бы никто не узнал. И все-таки позорное это дело! К тому же и овцы у меня, как назло, заметные».
После неловкой паузы он выдавил:
— Подумаю… Давай до утра отложим, а то уже слишком поздно, — и потушил лампадку.
Юрту окутала темнота. Было слышно, как в загоне фыркали и бодались козлы.
Через несколько дней Бямба в сумерках пригнал Жамьяну около двадцати овец, а вместо них забрал столько же валухов. В придачу оставил еще Жамьяну совершенно новую швейную машину. Был ли это подарок или компенсация за более крупных и упитанных валухов, так и осталось загадкой.
Жена Жамьяна не могла нарадоваться машине и всякий раз, когда выдавалась свободная минута, садилась за шитье. А Жамьяна даже стрекот машинки страшил. Ее острая игла казалась ему языком какой-то страшной змеи, и он все ждал укуса… Порой он беспричинно вздрагивал, будто кто шептал ему на ухо: «Что же ты, Жамьян, наделал?» Овцы, которых пригнал Бямба, еле таскали ноги, и при взгляде на них у Жамьяна становилось так тошно на душе, словно он жира объелся.
Вскоре он узнал, что Бямба Заячья Губа и Носатый Жамба отправились в город, и немного успокоился.
Глава тринадцатая
Старушка Должин по-прежнему жила одна у гранитного утеса, не собираясь никуда откочевывать. Но в один из дней она нежданно-негаданно обрела соседа. Надоедливый Намжил, видать, лучшего места для своего летнего стойбища не нашел. Это и понятно — его двадцатилетний сын работал сторожем в кооперативе, да и самому Намжилу каждое утро приходилось пешком отправляться в сомонный центр. Отсюда же ходить было недалеко.
Можно было, конечно, остаться и в сомонном центре, но ко всему прочему его дородная жена решила еще взять на свое попечение небольшую отару объединения. Короче, старик перекочевал сюда из-за овец.
Старушке Должин стало веселее жить, да и легче управляться со своим хозяйством. Теперь по утрам она выгоняла своих коз вместе с отарой, а вечерами помогала жене Намжила загонять животных обратно.
Иногда Намжил настойчиво уговаривал ее вступить в объединение:
— Бессловесная скотина и та понимает, что к чему, и пасется вместе, а ты, разумное существо, продолжаешь жить в одиночку… Когда же ты поумнеешь?
Но Должин каждый раз отмалчивалась.
Старик Намжил был человеком бывалым, снискавшим уважение у своих односельчан честностью и прямотой. За свою жизнь ему немало пришлось испытать — и нужду и лишения, но никогда и ни перед кем он на колени не становился. Да и сейчас жил небогато, хотя его семья не ложилась спать голодной. Уже не первый год пас он скот кооператива, и опыта ему было не занимать.
Теперь же он оказался незаменимым человеком в сомоне. Чуть свет надевал он свою стеганую куртку и торопливо шагал в центр. Дорогой старик не выпускал изо рта своей трубки, дымя, как паровоз, китайским табаком. Неизменно прихватывал с собой засаленную, измятую тетрадь вместе с огрызком карандаша — без нее ему не обойтись. В тетради, испещренной каракулями, содержались важные записи: кто и сколько сдал в сомон аргала и кумыса, кто и когда валял войлок…