Данжур не мог остановиться:
— Вот ты пожалел наше сено… О чем, по-твоему, это говорит? Да о том, что ты уже всей душой врос в объединение… Скажу больше: ты ведь один из тех, кому по-настоящему дорого все, что касается нашего коллектива. Разве я не прав?
— Если так, забирай стадо и гони в объединение… Может, я мешаю тебе это сделать? — буркнул Цокзол.
Данжур молча ехал рядом.
Цокзол решил обосноваться на западном склоне Будун-Гувэ. Здесь и начали собирать юрту. Тем временем Цэвэлжид успела приготовить чай.
За чаем Цокзол наконец разговорился:
— Так, пожалуй, скот этих единоличников все наше сено съест… Что-то надо делать. Может, перевести его отсюда? Нельзя же здесь оставлять…
Данжур с нескрываемой радостью поддержал его: да, сено надо обязательно перевести на зимовье. Заодно, как бы между прочим, осторожно поинтересовался, что заставило Цокзола принять столь неожиданное решение.
Тот долго дымил трубкой и молчал. Потом рассказал Данжуру обо всем, что произошло, и закончил такими словами:
— Некрасиво получилось. Во всех отношениях… Ну как потом смотреть людям в глаза? Останусь я, наверно, в объединении…
Улдзийма подпрыгнула от радости. Обрадовался, как ребенок, и Данжур:
— Иначе и быть не могло! Как же можно бросать свое объединение? Это был бы просто позор! А здесь-то места для табуна благодатные, — и улыбнулся.
Цокзол, глядя на повеселевшее лицо Данжура, и сам подобрел. Пряча трубку за голенище, он резко, словно испугавшись чего, повернулся к дочери:
— Доченька, выйди и посмотри на верблюдов. Как бы они далеко не ушли. — И, повернувшись к Данжуру, добавил: — После обеда надо бы Базаржава сюда перевезти… Вообще-то парень он хороший… Любую лошадь в один миг укротит. Отличный парень!
Данжур похлопал его по плечу.
— Если люди понимают друг друга, у них и работа спорится, — сказал он и расплылся в довольной улыбке. — Плохого человека я бы тебе не послал… Цокзол, дорогой! Мы еще так откормим наш скот, что все диву будут даваться. Но относиться к нему как к священным животным, избавь бог, не будем. Если потребуется, то и на мясо пустим. А что надо сохранить, вырастить, то сохраним и вырастим. На этот счет можешь не сомневаться. С Жамьяном же я обязательно разберусь.
Глава пятнадцатая
Ночами не умолкает грустная перекличка гусиных стай, извещающих о приближении суровой серебряной осени.
На рассвете беспокойно фыркают козлы в загонах. В угаре наступившего гона они совсем ошалели и теперь ничего не слышат и не замечают вокруг.
На крышах, юрт ослепительно блестит иней. У лошадей, ночевавших на привязи, шерсть вздыбливается, и они то и дело вздрагивают от холода.
Босоногие ребятишки, выгоняя овец на пастбище, бегут вприпрыжку, стараясь ступать туда, где только что лежали овцы, — чтобы согреть ноги. Тех, что выезжают верхом, холод пока не страшит, и они носятся по степи, подставив открытую грудь ветру. Всем своим видом они как бы говорят: если уж сейчас кутаться, то что тогда делать в зимнюю стужу.
С наступлением утра вереницы гусей и журавлей ничуть не убывают. Старики глядят на них из-под руки, пытаясь определить, низко ли, высоко ли летят птицы. Если низко, значит, предстоящее лето будет благодатным, а если высоко, то жди засухи…
А те, кто еще по старинке держатся вековых верований, боятся, что перелетные птицы, чего доброго, унесут их счастье, не только не выходят из юрт, но и близко к дверям не подходят.
Теперь каждое утро гора Дэлгэрхангай окутана синей дымкой, и от нее веет холодом. Стоит взглянуть на нее, как мороз по коже пробегает. Старики и старушки каждое утро, прежде чем приняться за чай, кропят в сторону горы молоком, моля ее даровать милость и благополучие.
Однако гора горой, а в объединении вовсю кипит работа, и оно постепенно набирает силы, хотя до расцвета еще далековато.
В последний месяц осени здесь состоялся большой праздник. На широкой поляне разбили огромный шатер, поставили несколько юрт и палаток, разукрашенных лозунгами и плакатами. Что ни говори, жители худона страстно любят праздники. Вот и теперь они принарядились во все самое лучшее и прибыли на свой первый надом. В сомонном центре царили веселье и радость: кто боролся, кто принимал участие в скачках, а остальные — их было большинство — увлеченно болели.
Незадолго же до праздника состоялось общее собрание членов объединения. После него выдавали первую зарплату.
По этому случаю некоторые из объединенцев взялись подводить итоги новой жизни.