— Конечно, хозяин копит, а служащие получают жалованье, — оскорбился Таубер. — Разве я оставлял кого-нибудь без жалованья? Или, по-вашему, они, служащие, должны скопить капитал и мне, хозяину, должны выплачивать жалованье? Так должно было быть?
Шульдкнехт смущенно замолчал: ведь он тоже был нанят Таубером. Но тот не унимался:
— А государство, разве оно не будет платить жалованья? Служащие будут делить между собой все доходы? Ни один больной не будет платить за лечение? Как это?
— Нет, государство — это другое дело…
— Почему?
— Потому что оно… Потому что это государство, это страна, и никто не имеет права иметь капиталы, кроме него.
Но и это не было понятно Тауберу. Весь мир перевернулся вверх дном. Кто же теперь будет создавать различные учреждения, строить роскошные магазины, клиники, фабрики? Может быть, государство? Посмотрим, как это будет! Его они обездолили, это ясно.
Несмотря на преклонный возраст, доктору Тауберу было предложено работать в городской больнице. После войны ощущалась нехватка врачей, кроме того, доктора Таубера весьма ценили как хирурга; политикой он не занимался, и его убеждения не могли служить причиной, чтобы отстранять его от работы.
Он поблагодарил и вежливо отказался; он всегда умел ретироваться, сохраняя любезность; он заявил, что уже стар, что глаза у него плохо видят, что настало время сидеть ему в кресле у камелька.
Нет, он, бывший хозяин и владелец клиники, стал бы работать простым служащим! Он, Таубер, имел бы над собой начальство, был наравне с другими, отчитывался перед кем-то в своей работе? Это было невозможно, лучше уж отойти от всяких дел.
Через некоторое время ему назначили пенсию, чем он был весьма приятно удивлен, поскольку никогда не был на государственной службе, но пенсия по сравнению с его былыми доходами была маленькой, и каждый раз, получая ее, он горько и иронически улыбался.
— Какое свинство! — ворчала Минна. — Разве это пенсия? Стыд и позор!
Национализация клиники породила и другую драму, нанесла еще одну глубокую рану доктору: теперь он уже не мог быть постоянно рядом с Анной Вебер.
Теперь она сама изредка приходила в дом Тауберов, чтобы сообщить последние городские новости, до которых столь падка была Минна, мнение того или другого старого пациента доктора об «ужасах», сочувственные комментарии по поводу той несправедливости, с какой отнеслись лично к нему, рассказать о том, как она ищет себе работу.
Но Эгону было недостаточно этих редких часов, особенно потому, что он никогда не оставался с ней наедине. Для того чтобы случайно оказаться у нее на пути, когда она уходила в город или возвращалась оттуда, он целые дни проводил теперь в саду, открыв в себе новую страсть — цветы, которые, оказывается, он любил и понимал.
По ночам ему снилось, что он оперирует, что в «его» клинике кипит работа, что очень много хлопот, что больных некуда помещать, что он получает огромные суммы денег, которые спокойно передает ему Анна Вебер, а Минна дрожащими руками прячет в шкаф, что он быстро перебирает новые блестящие инструменты. Потом он просыпался и, мрачный, подавленный, уходил на целый день в сад, блуждал по аллеям, волнуемый какими-то мыслями, на которые отвечал сам себе:
— Ах! Нет! Никогда!
Вскоре Анна Вебер нашла себе работу: она поступила экономкой в школу. Теперь она возвращалась поздно, уже в сумерках, и Минна, заметив уловки своего мужа, с шести часов начинала суетиться возле дома, словно у нее были какие-то дела, а в восемь принималась кричать, поднимаясь на крыльцо:
— Эгон, ужинать! Эгон, уже восемь часов!
Она не ленилась и двадцать раз выйти на порог, чтобы позвать его все тем же тусклым, тихим, глухим голосом. В конце концов доктор, грустный, молчаливый и продрогший, входил в дом.
Такое положение не могло долго продолжаться. Таубер нашел выход. Отдельные дома, где жили малочисленные семейства, передавали семействам многодетным или учреждениям, нуждавшимся в более просторном помещении. Бывших жильцов переселяли в меньшие дома или оставляли им полквартиры. Таубер начал исподволь готовить к этому свою жену.
— Вот увидишь, нам придется покинуть дом. По их мнению, он слишком велик для двоих. Кто знает, в какую даль нам придется перебираться.
— Это из нашего дома? — спросила разъяренная Минна.
— Да, да! Вот увидишь. Надо бы принять меры.
— Какие?
— Мы поселимся в верхнем этаже, а на первый пустим жильцов.
— В наш дом пустить чужих людей?
— Если не хочешь, то они поселят сами.